Зеркала фантазии

Досада и горечь сердце стальным

Обручем сжали туго.

К даме моей какой-то молодчик

Подходит шагом упругим.

Тогда я вытряхиваю на стол

Салфетки, стоявшие в вазе,

И живо набрасываю эти строки

В злобном экстазе.

Две вариации

1

Рига.

Ночь.

Желтки фонарей плавали в лужах.

Дождь

пересчитывал вишни в окрестных садах,

выстукивая на листьях фокстрот

и швыряя косточки в воду каналов.

Даль

чернела окном,

укутанным плотной тканью.

Что же мне делать

в такую ночь,

когда надевают галоши?

Скрести душе подбородок,

играть клавиры на нервах?

Как устриц, глотать тоску?

И я пошел

на Московскую улицу,

в бар, где толкутся жулики и проститутки, –

грустить.

Лампы Осрама –

янтарно-желтые серьги –

качались

над моей головой.

Мороженое, тая

оранжевым яблоком,

расплывалось

на блюдечке из хрусталя,

как вытекший глаз.

Где-то вакхически

выла цитра.

Ночь

сжала овальный бар

в объятиях свистящего черного шелка.

Ближайшая липа

уронила свой лист

на мой одинокий столик.

Я, взяв его в руки,

целовал долго-долго:

потому, что было у меня взамен

ничьих губ.

Губ?

Почему же я должен

целовать только губы?

Почему не могу

целовать

этот столик,

прохладный и чистый, как девичий рот;

стену,

ту самую стену,

над которой нависла

женская туша,

белая, как перетопленный жир?

Ах, зачем губкам девушек

отдана

монополия

на мой закипающий рот!

Должно быть, затем,

чтобы я здесь сидел,

один на один

с неизбывной тоской,

и слагал эти странные строфы

о себе,

которому нравятся

губы девушек больше всего на свете.

2

Рига.

Ночь.

Пробило

двенадцать.

Оранжевые лилии фонарей

внезапно увяли.

Тьма

окутала лужи

черным блестящим шелком.

Как же мне встретить утро?

Есть сливы,

пощипывать вату воспоминаний,

танго

выстучать на зубах,

из блюдец лакать тоску?

Как же мне встретить утро?.

И я пошел

в сомнительный бар,

где не было вощеного пола,

где толпились воры и потаскушки, –

грустить.

За столик

в углу

уселся,

как причетник, постен и сух.

В бокале

передо мной

отцветало пиво

оранжевой пеной,

но губы мои

были пустыми и жадными,

как береста.