Зеркала фантазии

Зачем же я

здесь сижу?

Зачем?

За окнами

взмахом крыла

налетало время,

когда девушки ждут

жалящих поцелуев,

прикосновений рук,

что помогут им снять башмаки,

расстегнуть на боку платье;

и стянутые чулки,

как брошенную змеиную кожу,

раскидать по углам.

Зачем же я

здесь сижу?

Что я – схоронил свою мать?

Или меня предал друг,

и я плачу?

Чак, что ты прячешь?..

Прячу?..

Ну да!

Почему

ты не можешь

свою сверлящую, жгучую боль

и печаль

выкричать всем,

как сирена с утеса?

Встань

и скажи,

сколь невыносимы

для тебя эти пары,

скользящие мимо,

извиваясь с болезненным жаром,

словно, танцуя, они бы хотели раздеться;

что тебе уже некуда деться –

скажи, что свет этот алый

колет глаза твои

острым кинжалом –

скажи!

Что,

молчишь,

тебе страшно?.

Может, ты думаешь,

что слова здесь

уже не нужны,

здесь,

где повсюду плавает

алый дым,

визжит музыка,

а девки шепчут,

нет – орут

алчным взорам мужчин

только изгибами бедер,

сиянием голых колен

и томленьем грудей, –

так ты полагаешь?

Смешно!

Ты

сидишь,

постен и сух, как причетник,

но – наблюдаешь,

не пожал ли плечами хозяин,

не смеются ли половые,

и шлюхи,

вон там,

не качают ли жалостно головами:

– Бедный поэт,

он болен

или ранен в неприличное место, –

Шут,

хочешь пугалом стать?

Встань и хвати,

хвати кулаком по столу,

так,

чтобы пивная кружка

исполнила пируэт,

словно подстреленный заяц,

чтобы подпрыгнула

ваза с цветами

и хрястнулась об пол,

сверкая осколками,

хвати кулаком

и скажи:

– Эй, вы,

считающие,

что я немощен,

вы,

преходящие,

серая накипь,

червивый плод,

опавший до срока,

вы –

если я

не запускаю глаза

каждой встречной девчонке под кофту,

если я

не бросаюсь за каждым

только что снятым с плиты поцелуем

в ближайшую подворотню –

вы – ничтожества – думаете,

что я не знаю любви?

Нет,

я сам поклоняюсь идолу страсти,

я люблю;

люблю и буду любить всегда,

но только

в своей любви – я вечности жажду!

Еврейка

В вагоне

жарком, как калорифер,

напротив

меня

сидела – еврейка.

Ее глаза

были влажны,

как два блестящих каштана,

а бедра

под юбочкой,

короткой, как день декабря,

перемалывали мое сердце.