Зеркала фантазии

Угольщик

Телега скрипучая

Движется, как катафалк, –

Заика медлительный средь трепачей,

Полная угля.

Тощая лошаденка тащит воз.

«Портные,

Швеи,

Скорей за мешками!

Прачки,

Оставьте лохани,

Живей хватайте корзины:

Угольщик едет!»

Веселый, как повар,

Молодой и могучий, словно стрелок,

С лицом мавра,

Он сидит на возу

И кричит.

Великолепен и гулок

Голос его

Средь шатких заборов и каменных стен.

Оконные стекла жужжат, как мухи,

Дзинькают, словно сантим на асфальте.

Старушка в чепце,

Вздрогнув,

Хватается крепче за палку.

Морщится бюргер.

Кухарка с толстыми икрами,

Идущая с рынка,

В восторге:

«Вот это парень что надо!

Горло – сирена,

Грудь, как мехи, как своды,

Жаль, нет корзинки с собою!»

Стайки школьников

Вдруг умолкают,

С серьезными лицами

Стоят у обочины вдоль водостоков

И наблюдают – едет…

«Портные,

Швеи,

Скорей за мешками!

Прачки,

Оставьте лохани,

Живей хватайте корзины:

Угольщик едет!»

Лаковые туфли

На бульваре

меж двух рядов фонарей

и подстриженных лип

повстречал я матроса

в лаковых туфлях,

блестящих и острых, как пики,

с грудью точно раздувшийся парус.

А лицо было темным

как медные деньги

и как полированный шкаф

из мореного дуба,

и шел он,

как ходит волна перед штормом.

Уж наверное,

был он любовником пылким,

у которого нрав,

как шипучка,

как порох.

И который передышки не просит.

А кошачьи глаза его

зелень листьев смешали

с рыжей ржавчиной

и синевой.

И кошачьи глаза его

были бесстыжими,

как две бабенки,

как собаки ночами апреля.

Он едва сошел с корабля

и, что хлеба, он жаждал любви.

С ним шагали по городу запахи

дегтя, сельди и свежего моря,

привезенные в Ригу из Гента.

Он едва сошел с корабля

и шагал в лакированных туфлях,

ведь был, как бассейн переполнен,

и женского тела жаждал.

Китаец, знавший латышский

В рюмочной,

на улице Дзирнаву,

где ночами

покупают хуторяне любовь,

половой-китаец

разносил пиво

и говорил по-латышски,

кланяясь по-китайски низко.

Косу

в полметра длиной,

смолисто-черную,

как антрацит

и столярный деготь,

он с китайской покладистостью

пожертвовал моде Европы

на все короткое.