Прасковья

Настю аккуратно укутали тряпками, накрыли одеялами и вывезли из дома в телеге отца. Сыпал на чёрную мёрзлую землю мокрый первый снег, но не осторожно, как это бывало всегда, а сердито, решительно, будто готовя новую чистую страницу для новой жизни человеческой.

Когда же телега скрылась из вида, Екатерина Ивановна, вместе с Марией, вошли в дом, где Нюра укладывала спать Христину с Григоркой. И увидела тогда Екатерина Ивановна, как Александра собирала постель, где лежала Настя.

Мать лишь успела только сердито сдвинуть свои гибкие брови, а Мария уже подскочила к Шуре и выхватила у неё из рук тряпьё.

– Чего ты убираешься? – зашипела Мария, – А ну, брось!

Шура ахнула, всплеснула руками и тут же выложила постель на место, как было при Насте. Примета гласила, что убираться после ухода из дома больного родственника к беде.

Екатерина Ивановна прилегла на чёрную от гари кровать, обессиленная своими слезами и слегка прикрылась старой изорванной юбкой Насти.

Ночь эта была самой долгой.

К утру послышались тихие шаги Николая Васильевича и Василия. Мертвая листва, уже покрытая снегом, шуршала как – то особенно жестко, и Екатерина Ивановна подняла голову.

Дети спали, и она, вскочив на ноги, тут же подбежала к двери и отворила её.

– Что с Настей, Колюшка? – первое, что вырвалось из её груди.

Николай опустил голову, стряхивая с шапки сырость, которая осела в дороге, или просто растягивая паузу, думая, что ответить своей жене.

Они с Василием вошли в дом, оба уставшие, просыревшие от дороги, и у обоих были мрачные серые лица и потухшие души в потемневших глазах. Екатерина Ивановна терпеливо ждала, хотя ныло её материнское сердце, стонала её душа.

Николай Васильевич присел у обгоревшего обеденного стола, не снимая верхней одежды и тяжело вздохнул.

Тяжело и медленно села напротив него Екатерина Ивановна.

– Ну, не томи, Коля, – выдохнула она.

– Померла наша Настя, – коротко молвил Николай Васильевич.

Завыла Екатерина Ивановна и все поднялись, проснулись, и тоже завыли, а Григорка как спал в постели, так и спал себе, ничего не слыша.

И тогда Екатерина Ивановна в слезах убежала в поле, там села она у стога сена на землю, и, катаясь по нему спиной, дала волю своим слезам и крику.