Плач о конце времен. Ковчег отчаявшимся

Какая там миссия, когда надо на что-то кормить ребенка, вытаскивать из кабака пьяного мужа, терпеть его закидоны и лечить от белой горячки…

Смерть матери, постоянные ссоры с отцом, пытавшимся их развести, чему Марина упорно сопротивлялась, нищета и постоянное отсутствие денег в то время, когда все вокруг бросились их делать… Мистический туман в голове и зверем выгибающийся хаос «окружающей действительности», принимающий все более фантастические формы… Ребенок, ночные бдения и стихи… Ребенок и подступающее к сердцу отчаяние… Их любовь… Любовь ли? Страсть, принимающая все более безумные и уродливые формы под стать окружающему хаосу…

И все это время Марина спиной и лопатками, всей кожей ощущала на себе Божий взгляд.

Она знала: Он видит ее. Бытие Божие не было для нее вопросом веры или неверия. Душа именно знала изнутри:

«Он есть.

А если Он есть, значит, есть и я: Он во мне, и я в Нем – это вечность.»

Остальное – могло отпасть, как шелуха (и почти все отпало).

По сравнению с предчувствием Вечности земное существование казалось тесной тюрьмой, помочь выжить в которой могла только любовь, которая исходит из глубины сердца, а значит, от Творца…

***

Ушедшая в мир духа от людей,

Забыла я, когда венчалась с болью.

И опрокинул время Водолей,

Соединяя истину с любовью.

И мне, познавшей, что такое ад,

Не раз лежавшей углем в черной печи,

Мне все равно: убьют меня, спалят —

Земной огонь не страшен и не вечен.

«Это только сверхчеловек может иметь право так писать», – сказал Стас с усмешкой, возвращая Марине тетрадь.

Ей стало смешно. Меньше всего она думала тогда о сверхчеловеке или сверхчеловечестве. Она была самой обычной женщиной, которая бралась за любую работу, чтобы вытянуть семью, скандалила с мужем из-за его пьянства, могла наорать на ребенка, когда он валял дурака… и писала ночами о том, что происходило глубоко внутри – о своей истинной жизни.

«Мне ничего не нужно, кроме своей души», – прочитала она в письмах Цветаевой… Так же чувствовала тогда и Марина. Настоящая жизнь была внутри, в душе и сердце. Она замечала что-то, происходящее во внешнем мире только тогда, когда это ее непосредственно касалось. Как очарованный странник, видящий только ему открытый зачарованный берег…

Серьезно вглядываться она могла только в глубины души и в тех, кто живет в тайне сердца.