пРоза мира. Проза и поэзия о природе мира и человеческой души. Книга 1

И тот, прыгнув в воду, утонул.

Он тоже отверг любовь непростой женщины, от которой бежал и мучительно возвращался вновь, и снова сбегал, «не жалея вязи дней прошедших», думая, «что прошло, то больше не придет. И луна, как солнце сумасшедших, тихо ляжет в голубую водь». Но физический разрыв не принес духовного избавления от этой привязанности…

Ах, луна влезает через раму,

Свет такой, хоть выколи глаза…

Ставил я на пиковую даму,

а сыграл бубнового туза.

** *

… Сергей услышал за спиной легкий воздушный шелест, нежный едва уловимый аромат закружил голову.

Он обернулся…

Милая, ты ли? та ли?

Эти уста не устали.

Эти уста, как в струях,

Жизнь утолят в поцелуях.

Милая, ты ли? та ли?

Розы ль мне то нашептали?

Она стояла посреди комнаты распустившейся алой розой, в полупрозрачном красном хитоне, с красной керосиновой лампой над головой. Именно такой запомнил он ее там, на сцене Мариинки. Этот доминирующий красный цвет, вырванный отсветом керосинового пламени из темноты, в которую внезапно погрузился зал во время ее выступления.

И она, скульптурно застывшая светящейся красной фигурой. Она не успела станцевать всю историю и жизнь человечества, услышанную ею в музыке великого русского композитора. Она успела лишь передать вечную борьбу за существование и обозначить неизбежность грядущих страданий, уготованных всем живущим на земле в скорбном лейтмотиве, повторяющемся в первой части шестой симфонии Чайковского.

Чтобы спасти положение, Изадора, освещая сцену вынесенной кем-то лампой, попросила зал спеть русские народные песни. Их было много, зал пел более часа… Но только когда прозвучали строки: « В борьбе за народное дело ты голову честно сложил», в прожекторах и софитах начал медленно зажигаться свет. Зал ликовал. А опустившийся занавес закрыл, наконец, окоченевшую босоногую Терпсихору, ставшую ярким новым символом революции, которую она воспринимала по-своему, как художник-новатор, стремящийся в танце движением души изваять новый мир свободного человека.

В гримерной он закутал рыдающую от нервного напряжения, посиневшую от холода звезду в теплую шаль и, крепко прижав к себе, отогревал в своих объятиях жаркими ударами ослепленного ее искусством сердца.

«Ее танец – танец цветка, который кружится в объятиях ветра и не может оторваться от тонкого стебля», – вспомнил он поэтическое определение Волошина.