По дороге к манговому дереву

Мне стало невыносимо грустно, если рядом не говорили на других языках. Нам с мамой обеим казалось, что испанский или французский – давно забытые отголоски как будто бы нашей утраченной родины. А здесь всё вынужденное, здесь мы – иностранки. В ту ночь мне плохо спалось. В бабушкиной комнате – тихо. Это до сих пор не привычно.

Деревянное окно – прохладное. Солнце – ещё такое неяркое. Сколько сейчас: девять утра? Часы показываю минут 20 девятого. Я спала четыре часа, 50 минут, но больше не хочется.

Луч упал на этажерку, осветив польские словари, испанский разговорник и лик Богородицы.

Чугунная, чёрная этажерка с изящными столбиками, словно вздыхает. Надо убрать пыль – вот тут.

Из-под каких-то журналов выпадает книга. "Thе?tre choisi: Moli?re". 1834, France, Paris. Это пьесы Мольера на французском! Как пахнут страницы!

Откуда у нас дома книга из Парижа? Что-то выпорхнуло из неё и скользнуло на пол. Цветок, который напоминает флюгер. Крупные белые лепестки с розовыми краями и ярко-желтым центром.

Это магнолия? Но почему такая яркая? Да и магнолия ядовита, кто будет класть её в книгу? Нет, магнолия выглядит совсем иначе.

Ах, да, мама рассказывала, откуда у нас появилась эта книга. Эта книга была в селе, где жила моя прабабушка. Долгое время она хранилась у родственников. Но её привезли моей маме, когда она стала учить французский. А французским она увлеклась ещё в детстве, когда этот предмет появился у неё в школе.

Кладу цветок между страницами, стараюсь не сломать его.

Но что-то снова соскальзывает: обрывок газеты. На французском? Нет, это испанский. Но откуда?

В газете, где я работала, мне сказали, что я «не живу новостями», а значит не могу назвать себя настоящим журналистом. Однако, давали задания. И да: настоящему журналисту не нужна магистратура! Кто-то ведь с головой погружается в написание текстов, даже не окончив четвёртый курс.

Я чувствовала, что нахожусь в этой газете случайно, пока не найду что-то. Но что? Денег, которые мы с мамой приносили домой, катастрофически не хватало.

В новом языковом центре, куда она устроилась работать, к ней записались всего двое. Мама унывала: в чём смысл её работы? Идти в школу у неё не было сил.

Для чего людям учить языки, к которым она относилась столь трепетно? Может, ей надо было сразу учить английский? Или идти в торговлю? Я не знала, что ей сказать. На языке вертелись какие-то образы. Вспомнилось, как торговка цветами и ягодами вытирала асфальт … белой розой.