1356. Великая битва

Чтобы помочь толстяку слезть с седла и утвердиться на ногах, потребовалось четверо помощников.

– Его поросячье лордство, – язвительно заметил Сэм.

– Граф де Лабруйяд?

– Один из наших нанимателей, – сказал лучник. – А вот и второй.

Следом за графом ворота миновал и епископ со своими людьми. Когда двое военачальников ступили на лестницу и принялись взбираться в башню, Сэм и Майкл преклонили колени.

По недлинному пролету из низких ступеней монах и лучник поднялись за свитой епископа в переднюю, а оттуда попали в большой зал – высокое помещение с колоннами, освещенное дюжиной коптящих факелов и увешанное гобеленами с изображением золотого кречета на красном фоне.

В зале уже собралось по меньшей мере человек восемьдесят. Они подались в стороны, давая графу де Лабруйяду и епископу Лаванскому пройти к помосту, на котором двое парней Бастарда держали поставленного на колени побежденного сеньора. Позади них, высокий и черный в своей броне, расположился сам Бастард; лицо его не выражало никаких эмоций. Рядом с ним стояла молодая женщина в красном платье.

– Это и есть Бертилла? – уточнил брат Майкл.

– Больше некому. – Сэм присвистнул. – А недурна кобылка!

Брат Майкл смотрел не дыша и на один еретический момент пожалел, что принял постриг. Бертилла, неверная графиня де Лабруйяд, была не просто недурной кобылкой, но настоящей красавицей. На вид никак не старше двадцати, с милой мордашкой, не испорченной шрамами или оспинами, с сочными губками и темными глазами.

Волосы у нее были черные и вились, зрачки ее расширились, но вопреки очевидному ужасу лицо Бертиллы казалось столь прелестным, что брат Майкл, сам едва отметивший двадцать второй день рождения, затрепетал.

Никогда прежде не встречал он создания столь прекрасного. Монах глубоко вздохнул, перекрестился и мысленно взмолился Пресвятой Деве и архангелу Михаилу с просьбой уберечь от искушения.

– Она стоит цены пороха, честное слово, – оживленно заметил Сэм.

Брат Майкл смотрел, как супруг Бертиллы, сняв шлем и обнажив седые волосы и жирное, поросячье лицо, заковылял к ней.

Из-за тяжести напяленных доспехов графа настигла одышка. Не дойдя пары шагов до помоста, он остановился и уставился на платье жены, на груди которого был вышит золотой кречет – эмблема ее побежденного любовника.

– Сдается мне, мадам, что вы проявили дурной вкус, выбирая наряд, – сказал граф.

Графиня упала на колени и протянула стиснутые руки к супругу.