Сказки одного Самайна

С кем-нибудь другим, менее сумасшедшим, чем мы. По улицам щедро разбросано золото – бери, кто хочет и сколько хочет, уже ничего не жалко. Мы идём и берём, шуршим листьями, как страницами книги, в которой написано, что мы круглые дураки и нам бы научиться не переживать по пустякам, тем более по чужим. Книгу мы пролистываем до конца, закрываем, ставим обратно на полку и открываем новую: ту, в которой сами в ответ написали, что жить неравнодушно нам всё ещё ценнее, чем жить легко. Оставляем её раскрытой ночным золотом октября, прямо на траве и асфальте, на скамейках и детских площадках, везде, куда только можем дойти и донести своё нехитрое самайнское баловство, дурацкое шуршание обыкновенных кленовых листьев.

– Мы же всё делаем правильно?

– Да, конечно.

Мало ли кто завтра утром споткнётся, загребёт листья носком ботинка и вдруг решит наконец рассказать самому близкому человеку о том, что его действительно беспокоит, безо всей этой показухи, которая «смотри, я такой же, как все, у меня всё умеренно плохо», а с бесконечно храбрым «мне очень страшно, но я хочу, чтобы ты меня понимал, и поэтому слушай».

Если не решит, то и ладно. Но просто – вдруг.

***

Когда-то думал, что это я приношу несчастья. Это было ещё до знакомства с Агатой, мне тогда не с кем было поговорить о том, что вокруг меня вечно что-нибудь приключается. Мне панически страшно было даже признавать это словами внутри себя, не то что рассказывать кому-то другому, но Агата сделала проще – она рассказала сама.

– Я, знаешь, думала, что это со мной что-то не так. Что это вокруг меня вечно у всех какие-то беды, что лучше уйти и оставить людей в покое.

Когда слышишь от другого свои сокровенные мысли, кажется, тебя пытаются обмануть. Вырвать признание, чтобы обернуть его против. Подделать родство душ, а потом предать. Если бы не этот её безумный блеск глаз и не идиотская привычка пялиться в пространство перед собой, рассказывая что-то действительно важное (которая регулярно приводит меня в отчаяние: независимо от фактического расстояния, в такие моменты она недосягаемо далеко и я не могу ей помочь)… Если бы не всё это, я бы, наверно, не проговорился, не выдал своего фатального «да, я тоже», после которого, если сказать его искренне, не открыться становится невозможно.

Агата хмыкает и ни о чём не спрашивает.