Фельдмаршал должен умереть

Холмов здесь, правда, маловато, зато какие великолепные горы! Какие Богом сотворённые для очередного «Вечного города» берега озера! Да и неплохую армию можно было бы создать из местных итальянцев, пробудив в них дух гордых римлян».

Почти весь вечер Муссолини плакался Скорцени в жилет по поводу того, что верных присяге воинских частей остается все меньше; что пехотинцы и карабинёры демонстрируют прямо-таки невероятную трусость, а последняя его надежда – части чернорубашечников – до того распоясались, что с ними почти невозможно сладить.

– Но ведь пока что вы находитесь за спинами германских солдат, – попытался усовестить его Скорцени. – Так используйте это время. Проведите несколько войсковых учений, расформируйте небоеспособные части, создайте элитные бригады егерей и парашютистов. Не хватает преданных офицеров? Превратите в них вчерашних сержантов, имеющих фронтовой опыт и умеющих показать пример личной храбрости. А кто мешает создать итальянские войска СС?

– Нет, Скорцени, нет, вы не представляете себе, что это за нация такая гнусная! – взбешенно вертел головой Муссолини, мечась по кабинету.

 – Даже невозможно вообразить себе, чтобы потомки древних римлян дошли до такой гнусной трусости, такого предательства. Думаете, я не знаю, каким посмешищем считали мои дивизии и ваши солдаты, и русские? «Макаронники», «бабники», «драп-гвардейцы»…

– Не стану отрицать, оценки порой давались нелестные, – признал Скорцени.– Но мало ли что можно выудить из обычного солдатского фольклора.

– Это уже не фольклор, Скорцени, это констатация.

А ведь в Россию я посылал всё то лучшее, что способна была обмундировать моя несчастная Италия. Так что вы правы: я всё ещё удерживаюсь на плаву только благодаря мужеству германских солдат. Не будь их, моё трусливое воинство разбежалось бы по домам или же целыми полками прорывало бы швейцарскую границу, предпочитая своему воинскому долгу альпийские лагеря для интернированных.

– Но вам не суждено быть вождём другой нации. Великим дуче вас провозгласил именно этот народ, ваши итальянцы.

– «Великим дуче» я провозгласил себя сам, – огрызнулся Муссолини. – Что вы смотрите на меня с таким удивлением, обер-диверсант рейха?

– Сражён вашей откровенностью, дуче.

– А я и не считаю необходимым скрывать это обстоятельство. – Муссолини наконец прервал свои метания и опустился в глубокое кожаное кресло, буквально утонув в нём. – Да, я провозгласил себя сам, поскольку мои макаронники до такого не додумались бы.