Костры Фламандии

Графиня прислушалась к гулким шагам татарина, когда тот спускался по каменным ступеням башни. В душе она, конечно, понимала его тревогу, но предпочитала вести себя легкомысленно, поскольку так представлялось легче, удобнее.

Слишком свежи были воспоминания того, как на второй же день после ее возвращения из Польши здесь, на этой дороге, из того кустарника, что за часовней, раздались два выстрела. Первая пуля чуть не обожгла ей плечо, вторая смертельно ранила коня. Ранила уже тогда, когда Диана пустила его в галоп, пытаясь скрыться на противоположном склоне возвышенности.

Покушавшийся, очевидно, не догадывался, что следовавший за ней слуга – вовсе не слуга в обычном понимании этого слова, а опытнейший воин. Татарин выстрелил на звук и, как оказалось, ранил нападавшего в предплечье. Тот пытался спастись, убегая по крутому, поросшему кустарником склону. Внизу, у реки, его ждал конь, и, казалось, уже никто не в состоянии был достичь его…

Однако наемник и предположить не мог, что слуга-всадник решится преследовать его по такой убийственной крутизне.

И вряд ли сумел понять, что произошло, когда, уже с оступившегося коня Кара-Батыр сумел метнуть аркан, а затем, в каком-то невероятном прыжке, пролетев над россыпью кустарников, бросился ему на спину.

Так, втроем – татарин, конь и заарканенный, гибнущий от удушья наемный убийца, они и падали вниз. Зацепившись привязанной к седлу веревкой за ствол дерева, конь едва удержался у кустарника, чтобы не свалиться в расщелину.

Он-то задержался, но для наемника наклоненный ствол дерева превратился почти в идеальную, Божьей милостью сотворенную виселицу.

Когда Кара-Батыр освободил его из петли и попытался привести в чувство, то сумел расслышать совершенно непонятные ему слова: «Орден жив. Отныне и вовеки!», которые наемник повторил дважды.

Поняв, что тот больше ничего не скажет, Кара-Батыр перерезал ему горло. Приподняв голову убитого за волосы, он «очистил» нож, а затем и саблю, его кровью – кровью еще одного поверженного им врага.

С большим трудом выведя коня наверх, он швырнул саблю с запекшимися бурыми пятнами на клинке к ногам уже пришедшей в себя, отдыхающей у часовни графини де Ляфер.

– Вы отмщены, графиня-улан. Это было долгом моей чести – отомстить за минуты пережитого вами страха.

– И кто же он – этот негодяй?

– Имени своего он не назвал. Единственное, что успел сказать – «Орден жив. Отныне и вовеки».