Костры Фламандии

Причем совет этот исходил из двора его величества, так что Хмельницкий всего лишь прислушался к мудрому совету.

– Господи, да кто в столице Польши станет интересоваться отъездом какого-то казачьего полковника?

– Еще как станут! Поэтому объясняйте, что Хмельницкий вынужден был прислушаться к этому совету, учитывая обстоятельства, которые сложились сейчас в Варшаве. Ничего не поделаешь, по-ли-ти-ка! Речи Посполитой просто-таки суждено погрязать то в европейской политике, то в азиатской политике.

– Нет, ты слышишь, князь, он говорит мне: «Политика»! – возмущался потом Сирко, пересказывая Гяуру эту встречу.

 – Осрамили первую саблю Украины какой-то придворной «тухлятиной», вытравили из столицы дипломата, которого еще недавно принимал Париж, и все это у них называется «политикой»!

«По-ли-ти-ка! – только сейчас по-настоящему понял возмущение Сирко князь Гяур. – Этого секретарь мог бы и не добавлять. К черту такая политика, когда король решает одно, сенат – другое, высокопоставленная шляхта – третье, а народ, не чувствуя заступничества ни одних, ни других, ни третьих, живет, как только способен выжить.

Судя по всему, эта восточная иезуитская империя уже обречена на гибель. Причем долгую и мучительную».

Да и не может быть иначе в государстве, пытающемся столь долго огнем и мечом удерживать под своей короной такие разные земли и народы, как литовцы, украинцы, белые русы; как часть земель московитов, – рассуждал Гяур. Редко какой империи вообще удавалось захватить в свою неуемную пасть территорию, втрое большую, чем сама метрополия.

Польше это, правда, на какое-то время удалось. Но захватив территории, их еще нужно было раздробить и проглотить. То, что происходит сейчас в Польше, похоже на имперское пережевывание с запиванием кровью, но оно все явственнее переходит в конвульсии.

«А ведь рассуждаешь ты сейчас не как потомок великих киевских князей, для которых империя казалась единственным мыслимым способом существования их «киевского стола», а как потомок повергнутого в рабство мелкого князька, люто возненавидевшего всех могущественных соседей, все существующие на Земле империи, – высек сам себя Гяур.

 – К лицу ли тебе это, великий князь Одар-Гяур? Разве не великая могучая империя – конечная цель правления любого уважающего себя правителя?!»

Внимание, которое оказывали полковнику в Париже, – поспешно вернулся он к случаю с Хмельницким, – тот интерес, что проявляли к нему самые различные силы, кое-кого в Варшаве насторожили и даже оскорбили.