Саблями крещенные

Королева нервно металась между окном и воинственной, закованной в латы статуей рыцаря, а живой рыцарь, вальяжно развалясь, сидел в кресле – и это в присутствии королевы! – и мрачно цедил вино из огромного серебряного кубка, удерживать в руке который было ничуть не легче, чем тяжелую провансальскую алебарду.

– Похоже, мы опять куда-то наступаем, Ваше Величество? – обратился Мазарини к королеве. На низеньком столике стояли еще два кубка, и кардинал, не раздумывая, взял один из них. – Королевский двор не поспевает за обозом уходящих за Пиренеи испанских легионеров?

Шутка была вызывающе опасной.

Мазарини почувствовал это еще до того, как успел высказать ее до конца. Однако с первой же минуты дал понять принцу, что тот – всего лишь главнокомандующий, которого назначает, как, впрочем, и увольняет, королева. Именем младенствующего короля, естественно. Причем делает это не без одобрения первого министра. И что в этой войне принц, как главнокомандующий, никакого повода для восхищения своими полководческими способностями не дал.

Королева почти с ужасом взглянула вначале на первого министра, затем на усталое, землисто-серое лицо молодого полководца, и, раздраженно покачав головой, как бы говоря, что все это уже становится невыносимым, опустилась в свое высокое, обитое малиновым бархатом кресло.

– Садитесь, мессир кардинал, – сдержанно предложила она, глядя при этом прямо перед собой, возможно, на покоящийся на противоположной стене и скрытый в полумраке портрет Людовика XIII.

«На ее месте я все же заставил бы принца, как и первого министра, выслушивать меня стоя», – отметил про себя Мазарини, что, однако, не помешало ему сесть в одно из кресел.

В конце концов, здесь не тронный зал, а рабочий кабинет. Существуют места, в которых королева объявляет свою королевскую, государственную волю, но ведь существуют и места, в которых эту же государственную волю вначале объявляют самой королеве.

– Мы слушаем вас, принц, – обратилась Анна Австрийская к главнокомандующему.

Де Конде умиленно посмотрел на королеву, и так, с кубком в руке, поднялся, словно собирался произнести тост.

– Я знаю, Ваше Величество, что вы и ваш первый министр сейчас будете говорить о бедности казны, волнениях крестьян и ремесленников, стонущих под бременем налогов…

– Простите, мессир, но мы сами прекрасно сможем высказать все, что считаем нужным, – поднялся Мазарини. Теперь их разделял стол. Но куда больше этого стола – взаимная, скорее ироничная, нежели злая, неприязнь.