Саблями крещенные

Наконец они оба поднялись и спокойно, не спеша, пошли в соседнюю комнатку – презрительно-безразличные к ней, ослепительно-молодые и сильные.

Графиня посмотрела им вслед глазами неудовлетворенной волчицы, неожиданно оставленной так и не подравшимися между собой молодыми самцами. Во взгляде ее было столько же тоски, сколько и алчности.

Направляясь в соседнюю комнатку к остывающей ванне, Клавдия критически осмотрела свою предательски стареющую грудь, складки жира на животе и располневшие ноги с пожелтевшими разбухшими венами.

– А ведь ты еще не рожала, – д’Оранж привыкла говорить с собой вслух. Это было обратной стороной столь оберегаемых ею одиночества и замкнутости. – Если так пойдет и дальше, в памяти аристократической Варшавы ты останешься как любовница Коронного Карлика. Только и всего. Устраивает тебя такая молва? Ни черта она тебя не устраивает, блистательная графиня д’Оранж. Но здесь тебе не Париж. В этом отстойнике азиатства не так уж много мужчин, способных содержать тебя не то что в ореоле «дамы сердца», но хотя бы в ранге тайной любовницы.

Отечество коронных карликов, – бормотала она, с блаженством погружаясь в завезенную из Пруссии медную ванну, редкостную для польской столицы роскошь.

– Он в прихожей, – заглянула в дверь служанка. Голос испуганный, глазки масленые, грудь оттопырена. Ее бы в постель этих норманнов, этих неуемных телотерзателей.

– Впусти его в ночной будуар, Эльжбетта. Он знает, как вести себя, – устало пролепетала графиня. – Отстойник азиатства – вот что такое современная Варшава.

Рассадник гнусных коронных карликов.

– Простите, госпожа?

– Ты не способна постичь этого, азиатка, – незло, томно, словно изысканной вежливостью, одарила ее словами д’Оранж. – Подошли бы тебе мои шведы, мерзавка?

«Мерзавке» едва исполнилось девятнадцать, и вряд ли она понимала, что скрывалось за этим ее «подошли бы тебе?».

– Что вы, госпожа графиня?! – таращит та глаза-маслины, обеими руками ощупывая свои предательски возбуждающиеся груди.

 – Храни меня от мужчин матерь-заступница!

– Знаю, что подошли бы, мерзавка. Разве не ими, не их мужской силой, ты бредишь лунными ночами, черно завидуя мне при этом? Однако тебе не дано. А посему – пошла вон!

Д’Оранж все опротивело. Ей хотелось в Париж, в Фонтенбло, в будуар маркизы Дельпомас. От жизни, от судьбы требуется ей не так уж и много: только бы переступить границу Франции да убедиться, что под ногами благословенная земля родины – и ничего больше.