Восточный вал

– Я, старый солдат, тоже понимаю это так, – поддержал его бригаденфюрер. – А что касается Гиммлера…

– Он, несомненно, прав, но только изменить уже ничего нельзя. Единственное, что мы можем, – это оставить после себя в образе, в неизведанном облике этого лагеря еще одну тайну рейха.

– Столько сил и времени тратить на создание «еще одной тайны»?! – удивленно взглянул на него комдив. – Что-то тут не так, над этим еще стоит поразмыслить.

– Чем больше национал-социализм оставит после себя тайн, тем дольше будут жить в грядущих поколениях его идеи.

– Вы так считаете?! – с наивностью романтического подростка поинтересовался Хауссер.

– Такова природа человеческой памяти.

Прежде чем что-либо ответить, генерал впал в растерянное беспамятство.

– Чем больше национал-социализм оставит после себя тайн… Никогда не задумывался над этим, Скорцени.

– Но рано или поздно приходит время, и мы, дьявол меня расстреляй, задумываемся.

– …И потом, что это за название такое для «страны СС» – «Лагерь дождевого червя»?! – вдруг невпопад отреагировал бригаденфюрер СС.

– «Лагерь дождевого червя» – это всего лишь условное название, – попытался охладить его обер-диверсант. – Хотя могли бы придумать и что-нибудь повыразительнее.

– Недостойное название – я, старый солдат, понимаю это только так!

– Негероическое, – вынужден был признать обер-диверсант.

– А вот то, что вы, Скорцени, только что сказали по поводу «тайн рейха»… Вы становитесь не только отчаянно храбрым, но и отчаянно мудрым.

* * *

Последние слова бригаденфюрер Пауль Хауссер произнес в увешанном старинными портретами вестибюле замка, в котором чуть было не столкнулся с Гиммлером. Рейхсфюрер остановился и настороженно, пытливо осмотрел каждого из них в отдельности, словно определял, достаточно ли они трезвы и благонамеренны, чтобы не представлять для него какой-либо опасности.

Громкие приветствия здесь не практиковались; в храме высших посвященных СС все были настолько равны перед Черным Орденом, что приветствия удостаивался лишь фюрер. Тем не менее Хауссер и Скорцени молча вскинули руки в «приветствии истинных наци».

Гиммлер словно бы догадывался, что в разговоре этих двоих всуе упоминается и его непорочное имя, а потому даже после приветствия вновь всмотрелся в лицо Скорцени с откровенной настороженностью.