Игра в четыре руки

Эмоции прут из него фонтаном, для внепланового «щелк-щелк» даже особых усилий прилагать не придется. Но договор есть договор. Разрушить доверие – раз плюнуть, а что я потом делать буду? Сказано же умными людьми: «Без сотрудничества со своим юным альтер эго вы не добьетесь ничего…» А потому – как там, в анекдоте? «А ну-ка, косоглазенький, подвинься…» Женька, сообразив, послушно уплывает в глубину.

Я мысленно встряхиваюсь, «щелк-щелк»… и, неожиданно для наших визави, присоединяюсь к их смешкам. Такой реакции от меня не ждали, веселье стихает само собой.

Складываю руки на груди и смотрю Радзевичу прямо в глаза. Мне весело.

«Знал бы ты, парень, с кем связался…»

– Советский мышонок, говоришь? Ильфа и Петрова, стало быть, осилил? Что ж, лучше поздно, чем никогда.

Ян осекся.

– Да я…

– Головка от буя. – Пауза, неуверенные смешки вокруг. – Раз осилил, то должен был запомнить, кого Остап называл советским мышонком. Или ты только картинки смотрел?

Теперь набычился уже Радзевич. Что, действительно не помнит?

– Ну, там, какого-то, я точно не… Вот это правильно, оправдывайся…

– Не какого-то, а самого гражданина Корейко, которому Остап как комбинатор в подметки не годится.

Вот и выходит, что вы, Шура, сделали мне комплимент.

– Я не Шура! – пытается спорить Ян, но уже по инерции.

– Да ты что? Прости, перепутал. В плане интеллекта вы с Балагановым, считай, близнецы… лейтенанта Шмидта.

На этот раз засмеялись все. «Золотого теленка» читали многие, да и фильм с Юрским вышел давно, лет десять назад.

– И еще…

Перехожу на театрально-зловещий шепот.

– Говоришь, «советский мышонок»?..

Он машинально кивает.

– А ты сам, значит, мышонок антисоветский? Нет, ты скажи кому надо – запомнят…

Потрясенное молчание. Зрители, сам Ян, даже подоспевший Аст попросту не знают, как реагировать.

Выдерживаю паузу по Станиславскому, потом весело смеюсь и хлопаю «пациента» по плечу.

– Ладно, Яша, не парься… – А вот теперь резко сменить тональность, пусть слегка обалдеют.

 – Спиз… прокозлил, прогнал фуфло, бывает. Но учти: базар в приличном обществе принято фильтровать. Так ведь можно и ответить.

Молчание было мне ответом. Молчание – и непонимающие, а кое-где и тревожные взгляды. Сам же Ян, обычно высокомерный и элегантный, как и положено истинному пшеку, будто съежился, стал меньше ростом. Даже сделал вид, что не заметил уничижительного «Яша» – если память мне не изменяет, никто и никогда его так не называл.