Третий меморандум. Тетрадь первая. Первоград

После каждой рулады Валерьяна пробирало, словно миллионы жгучих мурашей когтили тело вдоль нервных стволов…

– Жуть… – прошептал Леонид. – Слушай, может, пошли к координатору, пусть он нам тоже автоматы даст? А то зверькам с таким громким голосом наши пистолетики будут вроде трубочек с жеваной бумагой…

– Есть такая тварюшка – лягушка-бык, – подумав, ответил Валерьян. – Здоровая такая, раза в два больше жабы. И звуки издает такие громкие, что не отличишь от мычания буйвола. Я сам не слышал, но читал, что когда такие лягушко-быки устраивают хор, то кажется, будто на тебя прет целое стадо.

– Ты и правда веришь, что это местные лягушки? – осведомился Крапивко. Пистолет он не убрал. Руки, правда, больше не дрожали, но Леонид все равно нервно озирался по сторонам.

Народ повылезал из палаток – разумеется, те, кто успел их поставить, – и неуверенно сползался к интернату. Пробежал Голубев, за ним трое Котят с автоматами. Последний из этой группы на бегу ковырялся в какой-то круглой кастрюле. Вдруг яркой вспышкой ударило по глазам: из кастрюли, оказавшейся переносным прожектором, вырвался ослепительный столб света и тут же погас.

По зрителям прошел ропот; ослепленный Котенок помотал головой, прозрел и резво взбежал на гребень дюны. Белый луч возник снова, мигнул и скользнул в сторону леса.

– «Когда сайва спросит – надо успеть ответить…» – медленно процитировал Валерьян. – Вот, значит, какие тут визги на лужайке…

* * *

Ночь была угольно-темной, и тем резче выделялся на небе не по-земному яркий Млечный Путь.

На небо вообще не хотелось смотреть – чужой рисунок созвездий и, главное, две луны, неспешно катившиеся к горизонту, навязчиво напоминали о том, где они, собственно, находятся.

Лена поежилась и покрепче закуталась в куртку Стаса. Да, здесь тоже март. Как и у нас. Только не в Москве, а, скажем, в Сочи или в Феодосии. Но все равно холодновато – то-то народ к кострам жмется… Впрочем, нет, не потому. У костров их собирает что-то другое: с одной стороны, новизна походной жизни, столь привлекательная для городской ребятни и студиозусов, а с другой – древний инстинкт, повелевающий искать места у огня, когда трудно, мутно на душе, когда не знаешь, что будет дальше…

Стась молча шел за Простевой.

За спиной его не утихал бубнеж: Баграт уже четверть часа препирался с Маркеловым. Стась не прислушивался – надоело, устал. Хотелось уйти в тень, пропустить друзей-приятелей мимо и подсесть к одному из костров, к подросткам.