Третий меморандум. Тетрадь первая. Первоград

Но тут с Леной трудно было не согласиться: в их ситуации книжное противопоставление «мира детей» «миру взрослых» могло, пожалуй, сыграть на руку.

Сидящий по ту сторону костра гитарист перестал играть, подкрутил колки и снова взял аккорд. Ему сразу стали подпевать. Стас припомнил: эту песню как-то пел Голубев, и Малян тогда еще едко о ней отзывался. Андрюха, помнится, здорово бесился, он не ладил с Багратом. Но здесь песня звучала… уместно, что ли?

Надежда, я вернусь тогда,

Когда трубач отбой сыграет,

Когда трубу к губам приблизит

И острый локоть отведет.

Надежда, я останусь цел:

Не для меня земля сырая,

А для меня – твои тревоги

И добрый мир твоих забот.

«Не заигрались бы только, – подумал про себя Стась. – А то ведь у этих мальчиков автоматы вполне себе взрослые…»

У костра пели все громче. Из темноты подтягивались новые слушатели и вставали за спинами.

Но если целый век пройдет,

И ты надеяться устанешь,

Надежда, если надо мною

Смерть распахнет свои крыла,

Ты прикажи, пускай тогда

Трубач израненный привстанет,

Чтобы последняя граната

Меня прикончить не смогла.

«…Удивительно. Ведь слова-то те же, что каждый из нас каких-то лет пять-семь назад пел на школьных линейках. Ну, может, не эти, может, похожие… только там это было тоскливой повинностью, надоедливой формальностью, и все мы ждали, когда это кончится и можно будет заняться чем-то действительно важным: скажем, списать задачку на урок математики, поиграть в школьном вестибюле в "конный бой", а то и вовсе сорваться с уроков в кино… А потом, уже в институте, мы хихикали, когда застроенные институтской самодеятельностью сокурсники выводили со сцены официозные баллады о БАМе или Малой земле…

Что же здесь – иначе? Что произошло в мозгах этих подростков, вполне циничных, как это принято в 86-м, не самом романтическом году? Или дело в особом таланте Окуджавы, что заставляет верить самым истертым словам?»

А стоящие за спинами Котят ребята и девчонки теснее сомкнули круг.