Цветок Тенгри. Хроники затомиса

Не жаркого, солнечного, с небольшими кучевыми облаками и веселым ветерком, колышущим сочные листья – утро, порождающее то самое комфортное состояние, когда хочется, внутренне улыбнувшись, произнести заветную фразу: «остановись, мгновение, ты прекрасно».

Неожиданно в сознании Андрея возникла расшифровка этого удивительного ласкового, как сказали бы наши предки, пригожего, образа: это сезонная стихиаль по имени Лель. И тут в его сознании начали складываться строки не детской поэзии, посвященные этой замечательной летней стихиали, энергию которой ощущают все, но принимают ее за чисто погодно-природное проявление.

Когда отхлынула жара

И пересмешники узнали,

Что притомилась мошкара

От бесконечных вакханалий,

В леса впорхнул пригожий Лель,

Лукавый, ласковый звоночек.

И сразу заскрипела ель,

Размять пытаясь позвоночник.

Зашевелились дерева,

Луга невнятно зашептали,

Как будто чудо-жернова

От неподвижности устали,

Как будто легкие крыла

Воздушных ветряков незримых

Прохлада в действо позвала

Кружить любовников игривых.

Я белокурый пастушок,

Услада юных берендеек,

Рожок, зовущий на лужок

К проказам летних переделок.

Я – голубой световорот,

Что кличут рогом изобилья,

И даже страж глубинных вод

Не зачеркнет мои усилья.

И если с синей высоты

Вдруг устремишься в омут нежный,

О, Навна, свежие цветы

Не посрамят твои одежды.

«Оказывается, и настоящие стихи могу сочинять, – уже устал удивляться себе Андрей, – или это чьи-то, которые я забыл и вдруг вспомнил? А может это Пушкина стихи? Или Лермонтова… или Некрасова?»

Почему-то фамилии других хрестоматийных поэтов не шли Андрею в голову, хотя, казалось, это было самое легкое, что он ухитрился вспомнить, никогда ранее не зная, в это утро.

Но хотя на другие фамилии русской поэтической классики у Андрея возник непредвиденный ступор, тем не менее, он был почему-то уверен, что стихи эти именно его, им сочиненные, хоть и сделал он это так, словно не сочинял, а просто вспомнил.