Хоккенхаймская ведьма

Покорные, не рыдали даже. Среди них была и вдова Вайс. Зная, что на эшафоте ей заголят спину, она была только в юбке и полотняной рубахе, и в чепце, да под шалью. Лицо её было бледное, почти белое, подстать рубахе. Она то и дело бросала взгляды на Брюнхвальда. Тот ей едва заметно кивал. А потом начинал разговор:

– Ваш Сыч-то не подведёт? Не станет с неё кожу снимать?

– Карл, мы уже пять раз говорили об этом. – Устало отвечал Волков.

– Я волнуюсь.

– Да не волнуйтесь вы.

Волкова начинала раздражать эта ситуация, не вовремя ротмистр затеял эти игры в любовь.

Да и не та была бабёнка, чтобы так за неё волноваться. Повалять такую в перинах – это кто ж против будет, а вот в рыцарство играть-то зачем?

– Старый дурень, – тихо сказал кавалер тихо, чтоб Брюнхвальд не слыхал, – истинно говорят: седина в бороду бес в ребро. Или ещё куда.

– Что? – Не расслышал ротмистр.

– Говорю, все вроде собрались, чего святые отцы не начинают?

Брюнхвальд кивал соглашаясь.

А святые отцы, будто их услыхали, переглянулись и отец Николас сказал:

– Так, все вроде собрались, может и начнём, Богу помолившись.

– Так, почитайте молитву, отец Николас, – предложил отец Иоганн.

– А что ж, почитаю, – отец Николас встал, распевно и громко стал читать короткую молитву, – люди, кто смог, кто был рядом, слушали его и ему вторили, но таких было не много, уж больно людно было на площади. А дочитав, отец Николас кивнул Волкову:

– Кавалер, так начинайте уже дело.

Волков кивнул и сказал Максимилиану:

– Идите на эшафот, прочитайте приговор, но читайте погромче, попробуйте перекричать толпу.

А святые отцы позвали палача. Фриц Ламме выглядел неважно, болел ещё после того, как кавалер избил его палкой. Но, несмотря на это он почти бегом прибежал к святым отцам.

– Ты, добрый человек, бабам языки под корень не режь, – говорил отец Иоганн, – кончик режь, пусть шепелявят, но чтоб говорили.

– Да святой отец, – кивал Сыч.

– Правильно, – соглашался отец Николас, – баба без языка умом тронуться может, муж такую из дома погонит.

Не милосердно сие, под корень жёнам языки резать.

Сыч опять кивал.

А Максимилиан тем временем залез на эшафот и начал громко читать приговор, так началась экзекуция.

Со вдовой Сыч закончил быстро, Волкову показалось что уж совсем не бил её палач, а только порвал рубаху на спине и делал вид, что бьёт. Кнутом щёлкал, а она даже и не кричала. Зато Брюнхвальд весь издёргался сидя в седле.