Пуля-дура. Поднять на штыки Берлин!

Великий князь заколебался, но потом все-таки виновато попросил:

– Лизанька, свет мой, подожди пока в соседней зале.

Воронцова недовольно фыркнула, но, видя непреклонную решимость Панина, подчинилась. Бросив испепеляющий взгляд на графа, она удалилась, но было совершенно понятно, что «милый друг Лизанька» еще припомнит Панину это унижение. Правда, оставалось еще одно препятствие в лице Брокдорфа, но Петр Федорович так сурово нахмурился, что Панин не стал более настаивать, тем более что он прекрасно знал вздорный характер великого князя.

– Видите ли, ваше высочество, наша матушка-императрица – да продлятся дни ее! – не раз уже высказывала желание передать престол в обход вашего высочества сыну вашему Павлу. Известно, что духовенство и войска не любят вас и только обрадуются такому решению. Но это противно самой сути власти монархической и не должно быть допущено.

– Ты прав, граф, – кивнул великий князь.

– Ваше высочество, ваша голштинская гвардия готова умереть, отстаивая ваши права, – вставил Брокдорф.

Панин криво усмехнулся:

– Российская гвардия охотно поможет им.

– Ах, если бы только я не был облечен долгом помочь возвышению Голштинии, – вздохнул Петр Федорович. – Видит бог, я претерпеваю ужасные муки ради этой великой цели! Но с каждым днем счастье становится лишь дальше и дальше.

Панин снова поморщился, но все-таки продолжил:

– Вам, ваше высочество, надо обязательно вместе с вашей супругой и великим князем Павлом Петровичем навестить государыню-матушку, да так, чтобы это видели сколько можно многие.

Ежели вы получите благословение императрицы, то многие проблемы решатся сами собой, против монаршей воли ваши супротивники открыто выступать не посмеют, поэтому трон перейдет к вам надежно и бескровно. Вам нужны помощники и опора, вы найдете ее в Сенате. Это собрание высших и благороднейших дворян Российской империи, неустанно пекущихся о благе ее. В царствование государыни Елизаветы Петровны Сенат почти что бездействовал, однако ж простой народ верит своим хозяевам, и через посредство Сената вы, ваше высочество, обретете всеобщую любовь.

– Но в Сенате многие настроены против меня, – неуверенно возразил великий князь.

– Пустое, – улыбнулся Панин. – Я берусь все уладить, я уже говорил с сенаторами. Они лишь видимо выступают против вас, на самом же деле большинство жаждет оказаться под благодатным и щедрым скипетром вашего высочества. Остальные просто не посмеют противиться им.