Пуля-дура. Поднять на штыки Берлин!

Когда Петр Федорович немного оклемался и даже привел панталоны в надлежащее состояние, барон, вежливо улыбаясь, предложил перейти в соседнюю залу, дабы ничто не отвлекало от занятий делами государственными. Великий князь шумно втянул воздух, раздувая ноздри, и согласился, к величайшему облегчению и Брокдорфа, и Воронцовой.

В соседней комнате обнаружился воспитатель наследника граф Панин. Завидев великого князя, он низко поклонился.

– Вот, ваше высочество, настоятельно советую выслушать то, что скажет граф Панин, – льстиво прожурчал Брокдорф.

 – Он вам все детально обскажет про вторую голову гидры. Он как воспитатель вашего сына знает многое.

Но Панин не спешил начинать, он поклонился Петру Федоровичу еще раз и довольно холодно заметил:

– Ваше высочество, разговор имею высшей конфиденции, а потому при посторонних его вести никак неможно. Мы должны соблюдать сугубую осторожность, но, как говорится, «Was wissen zwei, wisst Schwein». – Он улыбнулся уголками губ и при этом выразительно посмотрел на графиню Воронцову.

Графиня вспыхнула и бросилась к великому князю. Тот невольно пробормотал:

– Здесь нет посторонних. Для меня офицер голштинской службы есть самый близкий человек. – При этих словах Панина заметно передернуло, однако он промолчал. – А графиня Елизавета Романовна мой друг сердечный. – Он нежно пожал руку Воронцовой. – Поэтому у меня нет и не может быть от них никаких тайн.

Панин по-прежнему холодно произнес, ни на кого не глядя:

– Не сомневаюсь в преданности барона вашему высочеству, однако ж дела Российской империи не имеют касательства до подданных герцога голштинского.

И уже тем более до графини Воронцовой. Я не признаю ее права присутствовать здесь. Впрочем, если ваше высочество пожелает, мы можем отложить сей разговор.

– Да как вы смеете! – взорвался великий князь. – Я и есть герцог великой Голштинии, и как только я стану императором, не миновать вам Сибири!

– Но пока что вы еще не император, – тихо произнес Панин.

Брокдорф, видя, что из-за упрямства великого князя дело заходит в тупик, решительно произнес:

– Ваше высочество, вспомните великих героев древности, коим мы должны подражать во всем, но прежде всего в мужественности решений. Великий Цезарь никогда не советовался с женщинами, даже с прекраснейшей Клеопатрой! – Он одарил Воронцову самой очаровательной улыбкой, на которую только был способен.