Пуля-дура. Поднять на штыки Берлин!

Граф Панин дал хороший совет – действовать хитростью. Вот я и предлагаю вам, ваше высочество, сначала все расследовать достоверно, а уже потом начать карать или миловать. Благо есть еще у вас верные слуги.

– Откуда? – вяло возразил цесаревич, непроизвольно почесавшись.

– А гвардия голштинская? Это люди вам преданные без лести. К тому же король Фридрих не оставляет вас своим попечением. Письмом цифирным он известил меня, что есть офицеры, кои споспешествуют успехам его, и он готов приказать этим офицерам оказывать вам всемерные услуги.

– Да-да, – загорелся Петр Федорович. – Только на пруссаков и голштинцев и можно рассчитывать в этой verdammt стране.

– И первым делом, ваше высочество, надлежит точно выяснить, что затевают проклятые Шуваловы, что творится на их заводах уральских, каковы замыслы касательно Обсервационного корпуса. Я полагаю, надобно послать туда офицеров с секретной экспедицией для прояснения всех обстоятельств. Только вручить им письма за подписью вашего высочества, дабы приказные и прочие чины препятствий чинить не смели, а, напротив, всемерную помощь оказывали.

– Быть по сему, – решил великий князь. – Готовь бумаги.

Он поднял с пола валявшие панталоны, перекинул их через плечо и вышел из зала.

Глава 4

Печальная препозиция вырисовывается, – мрачно промолвил Петр Иванович, глядя куда-то в потолок. – Я так все хорошо обустроил, так хорошо подготовил, и вдруг появляется этот лупоглазый урод и все рушит.

Александр Иванович добродушно усмехнулся:

– Я ведь сейчас должен кричать «Слово и дело государево за мной!» и без промедления волочь тебя в каземат.

– Развоевался ты, братец, не на шутку. Неужто и на меня руку поднимешь в случае чего?

Александр Иванович назидательно поднял палец:

– Я поставлен следить за всякими противугосударственными умышлениями, а то, что ты говоришь сейчас, есть прямая измена.

– Брось пустое молоть, братец.

– Опять ты за свое… – вздохнул Александр Иванович.

Присутствовавший при братском разговоре третий начал чувствовать себя лишним, пока вдруг Петр Иванович не повернулся к нему и не спросил в упор:

– А ты что, братец, на сей предмет думаешь?

Граф Иван Иванович неопределенно промычал что-то.