Мирай Тойота рассказывает о своем конце

В детстве я был хорошеньким япошкой (даже при том, что я нахожу всех детей уродливыми) и любил быть в центре внимания, поэтому мамуля везде таскала меня с собой и хвасталась мной перед всеми, кем только можно: «Мирай-тян, расскажи стишок», «Мирай-тян, потанцуй», «Мирай-тян, покажи шапочку, которую я тебе связала», «Мирай-тян, расскажи, в какой чудесный парк мама с папой водили тебя на выходных». Лет до трех Мирай-тян был рад стараться, чтобы сорвать деланные овации умиленных взрослых и увидеть восторг в глазах своей драгоценной мамочки.

А потом у Мирая-тяна начал проявляться характер, который он на девяносто пять процентов унаследовал от мамаши-театралки. Мирай-тян стал капризничать, отказывался плясать вокруг мамочки на задних лапках, начал выдумывать собственные штуки, чтобы впечатлить взрослых, сочинял всякую фантастическую ахинею и яростно жаловался на родителей, если те делали ему замечания или отказывались давать то, что он хочет. И тогда от мамочки все чаще стало слышно не «Мирай-тян», а «Тю э мувэ, тю э мувэ (*Ты плохой (фр. ))».

А папаша был рад ей поддакивать, мол, «это не ребенок, а сплошная головная боль». Когда я стал взрослее, я также понял, что отец воспринимал меня исключительно как существо, отпочковавшееся от тела его жены. Он мирился с моим существованием лишь потому, что я был ребенком женщины, которую он любил. То, что я получился из его сперматозоида, его никак не трогало. По природе своей он был мягким человеком и никогда не обращался со мной плохо, но я уверен почти наверняка – когда моя мамаша сообщила ему о беременности, он не попросил ее сделать аборт лишь потому, что она выглядела такой счастливой, что ему просто не хватило духу ее расстроить.

Так на свет появился Мирай Тойота, и его семейная история была предопределена.

Тот тринадцатый День рождения обещал быть вполне обычным. Одноклассники надарили мне наклеек, отец купил для меня торт – чисто чтобы я отвязался и не нажаловался маман, что папа в ее отсутствие мной пренебрегает.

Не помню, чем я занимался, когда поздно вечером раздался звонок из заграницы. Я пятой точкой почуял, что это она.

«Бонжур», «мерси», «мон шер бебе», «сэ шарман» и прочий вздор сыпались через каждое слово и делали ее речь невозможной для понимания. Все, что я понял – она безумно влюблена в Париж и нашла дивную работу в тамошнем театре. Она поздравила меня с Днем рождения и сказала, что у нее есть для меня «мервейё» (*Чудный (фр.