Присягнувшая Черепу

До первой ноты человеческой песни музыка звучала в вое голодных глоток, в ритме переступающих по лесной почве лап и в светлых предсмертных воплях, а затем в молчании, без которого все прочие звуки лишаются смысла. Служение зверей грубо и неразборчиво, зато чисто.

Я вспомнила об этом, когда на двадцать первой миле деревянной переправы через дельту ее крепкие сваи вдруг застонали под порывом ветра. До той минуты все было тихо, словно на картине, и доски под ногами представлялись надежными, как каменный уступ. Теперь же настил пошатнулся, и люди вокруг – пешеходы и погонщики мулов, жестянщики и возчики – принялись беспокойно поглядывать вниз, в струи течения.

Тревожные шепотки прорастали грибами после дождя. Кто останавливался, кто ускорял шаг, не ведая, что спешит в распахнутые объятия Ананшаэля.

– Здесь всегда так? – спросила Эла, обернувшись ко мне.

Она не выказывала тревоги. Не выказывала ни разу за тысячи миль пути от Рашшамбара. Мы с рассвета шагали по подвесной тропе, и все это время она напоминала вышедшую на летнюю прогулку даму в легких сандалиях и ярком шелковом ки-пане, с красным зонтиком из вощеной бумаги за плечом.

В первые дни пути ее снаряжение представлялось мне непрактичным. Однако сомнения скоро сменились завистью – в жаркие дни короткое платье дарило ей желанную прохладу, зонт в грозу защищал голову и верхнюю половину тела, но вода свободно сбегала по длинным голым ногам и вытекала сквозь сандалии.

– Не помню, – призналась я. – Я здесь пятнадцать лет не бывала.

Ветер рванул снова, прошелся граблями по камышам, выбил скрип из толстых смоленых опор.

Доски под ногами задрожали.

Коссал шагал как ни в чем не бывало – босиком, в том же буром балахоне, в котором вышел из Рашшамбара, неизменно равнодушный к дождю и граду, к размытой дороге и даже к молчаливо раскинувшейся под нами и до края окоема дельте реки Ширван.

– Люди, похоже, беспокоятся. – Эла показала пальцем на окружавшую нас толпу.

Так оно и было. Впередиидущий носильщик с корзиной согнулся чуть не вдвое и ускорил шаг, бормоча что-то похожее на молитву.

Еще подальше торопила мужа какая-то женщина – указывала на восток, где в небе собирались жаркие белые облака. У меня и у самой непривычно частило сердце – с чего бы?

За долгие годы в Рашшамбаре я примирилась со своей недолговечностью. Милость и справедливость нашего бога не пугали меня. Я научилась смотреть в лицо будущему небытию равнодушно, если не с радостью. По крайней мере, мне так казалось.