Мортен. Охвен. Аунуксесса

Может, он хотел походить на Одина?

И мы пошли вниз к затихшему на ночь фьорду, где у пирсов стояло несколько дракаров, где перекликались меж собой сторожевые викинги, где я должен был бы узнать все, что попросил меня Охвен.

– Олле–лукойе, совсем башка дырявой стала! – внезапно остановился я. – Про фляги–то с молоком я и забыл!

– Не переживай, сейчас сгоняю. А ты вон к тому шалашику ступай. Костерок запали снова, он у меня наверно уже затух.

И Олли помчался наверх, нелепо переставляя ноги–ходули, еще умудрившись дать мне отмашку рукой – иди, мол, иди.

Я посмотрел ему вслед и почему–то заплакал. Пытался сдержаться, но рыдания просто рвались из груди. Слезы текли по лицу, я судорожно всхлипывал – и никак не мог остановиться. Я плакал не от боли, хотя боль–то как раз и не проходила. Мне просто стало жаль себя и еще жальче становилось оттого, что кто–то отнесся с состраданием к моей волевой личности. Словом, я скис, размяк и расклеился. Мне необходимо было время, чтоб прийти в себя. Я и пошел к шалашу, стараясь не обращать внимания на несколько болезненное состояние.

Шалашик у Олли был невелик, забраться внутрь не испытывал ни малейшего желания. Костер разводить тоже не стал. Просто присел у входа, изредка всхлипывая. А тут и приятель мой прибежал с молочными емкостями, тяжело дыша, как загнанный бобер. Полез к себе в хижину, повозился там, при этом крыша чуть было не съехала. И у меня, и у шалаша. Подошел ко мне, печальному, и протянул в березовом коробочке дурно пахнущую кашицу.

– Это такая штука из водорослей делается, синяки пропадают, опухоль сходит быстрее. Намажься – и будет к утру а, хорошо!

– Наверно, кожа тоже сойдет вместе с синяками.

– Весьма возможно, но у тебя разве есть выбор? А я тебе песнь сложу, как мы сегодня Бэсана завалили.

– Что–то с памятью моей стало: как этот хмырь меня заловил – помню, как по голове дал – тоже помню, а вот откуда ты появился, да еще, как мы этого кабана сделали – хоть убей, не скажу!

– Так слушай же, отрок зеленый, мажь лицо свое целебной дрянью и повесь уши свои на гвоздь внимания.

Песнь слагается не на день, а на века. А, хорошо! Внукам своим будешь потом петь о славном подвиге скальда Олли, не убоявшегося ужасного людоеда Бэсана, и свалившего безобразного монстра метким камнем, пущенным из засады, в то время как тот уже начал грызть ноги павшего в неравной схватке героя. А, хорошо!

Я зачерпнул на кончики пальцев зеленовато–серую суспензию и очень осторожно нанес на лоб.