Мортен. Охвен. Аунуксесса

– Давно это было, – продолжил он. – Вернулись мы тогда из дальнего похода. Ходили за теплые моря в страну, где много песка и живут почти черные люди. Хотя, есть там и вполне обычные, только здорово обласканные солнцем. А уж светило там такое ярое, что кожа за небольшое время покрывалась пузырями, как от ожога. Оказались мы в этой стране, можно сказать, случайно. Помогали одному местному правителю решать свои задачи в поддержании власти. Конунг наш, Торн, правда, чуть было не угодил в ловушку. Я на счастье оказался рядом, так и отбились, но не совсем без потерь.

Мне вот ногу подрезали. Перед боем, так и пришлось рубиться на одной ноге, как аисту. Пока помощь пришла, много крови из меня вытекло, увидел наших – и с копыт. Точнее, с копыта, потерял сознание. Умереть мне, конечно, не дали, но был близок к этому. Ходить тоже уже не мог. Почти всю дорогу обратно плющило меня, как камбалу. Хорошо, что рядом всегда была одна женщина, которая и ухаживала за мной. Она, кстати, эта женщина, меня тогда и подрезала. Как наказание, была приставлена ко мне в уход, вместо служанки. Вернулись мы домой с богатой добычей, которую проплатил Торну тот правитель, нашими руками укрепивший свою власть. Никто в обиде не остался. А служанка эта моя так и прижилась при мне. Звали ее Вержина, была она красавицей с черными огромными глазами и черными же, как вороново крыло, волосами. Происходила она из не самого захудалого рода, а волею судьбы оказалась у нас, на севере. К слову, если бы я не выжил – убили бы ее братья мои, викинги. Выучила она наш язык, и как-то так уж сложилось, что жить возле нее стало для меня счастьем. Умна она была, весела рядом со мной, порой. Идти в новый поход мне было тяжело – куда там, хромому. Стали мы думать с Вержиной, как жить дальше будем. Вместе. Без нее мне было тоскливо, я должен был видеть ее рядом всегда. Наверно, это и есть любовь? Вержина отвечала мне взаимностью. И плакала, когда считала, что я ее не вижу. Я спрашивал, плохо ли ей со мной? Но она отвечала, что быть рядом – это счастье. А потом снова рыдала, отвернувшись. Я понимал, что когда она ощутила рядом со мной покой, умиротворение и, наверно, любовь, ее душа стала болеть за что-то далекое и недоступное. И эта боль очень мучила мою Вержину. Но я не задавал вопросов, предполагая, что все равно наступит время, когда она сможет поделиться со мной своей бедой. Ведь два, ставших родными, сердца всегда делятся горестями и радостями.