Картина преступления

Я был в таком раздрае, что не мог стряхнуть с себя это чувство даже во время наших обедов, где Леандр сидел рядом со мной вместо Эммы. Пытаясь меня приободрить, он рассказывал нелепые неприличные истории о моем отце, которые всегда заканчивались тем, что один из них забирал другого под залог из тюрьмы.

– У меня никогда не было лицензии, видишь ли, а полиция не любит работать с любителями. – Он сам себе улыбнулся. – Но клиенты любят. Да еще как! Напомни мне, чтобы я тебе рассказал о твоем отце и рыжей дрессировщице львов.

– Пожалуйста, – взмолился я, – пожалуйста, не надо!

Где была Холмс? Там и не там. Молчалива, как ворона на проводе. В тот раз за обедом ее отец разговаривал по-немецки с гостем, скульптором из Франкфурта, который не знал английского. Их был целый список, гостей за обедом, один-два каждый вечер, и, когда обед заканчивался, Леандр и Алистер уходили с ними в кабинет, и дверь за ними закрывалась. Приходилось невыносимо долго ждать, пока они встанут из-за стола и удалятся, чтобы мы могли уйти тоже.

Тогда это дневное заклятье рушилось. Холмс и я шли в мою комнату и неожиданно вновь могли разговаривать.

В первый вечер она встала, пригладила свою юбку и посмотрела на меня долгим взглядом, потом вышла и зашагала по коридору. Я пошел за ней, как во сне, потеряв ее за поворотом длинных и извилистых коридоров. Но я знал, где она будет. Там, в гостевой комнате, возле моей кровати, она сняла туфли. Покачав одну из них на пальце, она взглянула на меня, прикусив губу, и это было бы смешно, но вместо этого зажгло в моей груди жар.

– Привет, – сказал я, ощущая сухость во рту.

– Привет, – сказала она и подобрала энциклопедию, которую не было видно на темном полу. – Что ты знаешь о Бхагавад-гите?

Ничего.

Я ничего не знал об эпической поэме в семьсот строф на санскрите, и я не знал, почему предполагалось, что меня это должно было заботить в полночь, во вторник, в доме ее родителей, где предыдущей ночью она скользнула в мою постель как призрак и потянула меня на себя.

На следующую ночь она говорила о «Тысяче и одной ночи».

Утром ее не было. Когда я открывал гардины, становилось еще темнее. Опять Фолкнер в оконной нише, где ее кот по кличке Мышь глазел на меня, устроившись на моих коленях. Я думал, не Холмс ли смотрит на меня его глазами.