1945: Черчилль+Трумэн+Гиммлер против Сталина. Книга первая

На свою голову принимали – с неизбежными последствиями для задов: обезоруживал Шелленберг даже «вооружённых до зубов друзей»

– Я слушаю Вас, Вальтер.

– Рейхсфюрер, на дворе – июнь сорок четвёртого!

Шелленберг добавил немного драматизма в традиционно насмешливый голос.

– Поразительное открытие! – покосился на лист откидного календаря Гиммлер.

Ирония шефа не смутила разведчика. Его не смутила бы и более серьёзная реакция, ведь он пришёл не наобум Лазаря. Он знал и ситуацию, и умонастроение Гиммлера.

– Я хотел лишь напомнить Вам, рейхсфюрер, что сейчас – не июнь сорок первого…

– Ну, не смею возражать. И?

– С открытием второго фронта…

– Не торопитесь с выводами, Вальтер!

– С открытием второго фронта, рейхсфюрер, – с нажимом продублировал Шелленберг, – в положении Германии произошёл драматический поворот. Ещё Бисмарк…

– Ой, только не надо Бисмарка! – поморщился Гиммлер. Ну, вот, не любил он реминисценций на тему гибельности для Германии войны на два фронта.

Хотя и понимал эту гибельность: по части трезвомыслия рейхсфюрер мог дать фору, кому угодно, хоть самому фюреру. Если, конечно, тот захотел бы взять.

– Хорошо, рейхсфюрер, – тактично «обошёл препятствие» Шелленберг. – Но и без Бисмарка ясно: второй фронт – это начало конца Германии. И повод для серьёзных размышлений!

Словно иллюстрируя сказанное, Шелленберг бесстрашно посверлил глазами начальство. За такие речи среднестатистическому немцу полагалась, в лучшем случае, пайка узника Дахау.

В худшем случае власти экономили на пайке, но только не на среднестатистическом немце.

Но Шелленберг был не среднестатистическим немцем. Да и крамольные речи произносил не в очереди за эрзац-хлебом, а в кабинете главы службы, призванной следить за тем, чтобы никто и нигде не произносил таких речей. Поэтому рейхсфюрер только болезненно поморщился, тем и ограничив «критику неправильных взглядов». Тем паче, что взгляды были правильные. По сути – его, рейхсфюрера, взгляды.

– Что Вы предлагаете, Вальтер?

«По сценарию» Шелленбергу полагалось сейчас «подработать драматизму момента» и выдержать «мучительную» паузу. Но бригаденфюрер, хоть и был отменным актёром, и почище тех, что на сцене, не стал «нагнетать и усиливать».

– Время принятия решения, дорогой рейхсфюрер!

Барабанная дробь пальцев высшего чина СС достигла апогея. И, если бы пальцы не были заняты работой со столешницей, рейхсфюрер немедленно угрыз бы их.