Мёртвые не кусают?! Долг платежом кровью красен

– Значит, если я вас правильно понял, девиц не привезли «трахаться»: они сами приехали – и именно «трахаться»?

– Так и было, Александр Сергеевич! – решительно подалась вперёд Селезнёва-старшая. – Вот-те крест!

– Хорошо… то есть, плохо, конечно, – «поправился» Иванов. —

И никакого сопротивления они не оказывали?

– Какое, там, «сопротивление»?! – в очередной раз «забыла устав» Селезнёва. – Эти шлюхи были рады-радёшеньки!.. Ну, только Люда…

– «Только Люда»? – немедленно ухватился Иванов.

Селезнёва примяла и без того мятое лицо.

– Ну, она… ну, как это говорится…

– Выпадала из дружных рядов?

– Точно!

– И в чём это выразилось?

Мамаша с дочкой переглянулись: похоже было, что секретов друг от друга у них не водилось, как у самых близких подруг.

– Она не хотела… ну, чтобы «так», – озвучила явно общую точку зрения дочь – и мать тут же утвердительно закивала головой.

– «По любви», что ли? – «догадался» Иванов.

– Ну, да, – осклабилась дочка. – По отдельности с Русланом или, там, с Магомедом, она бы не возражала… и даже… как это?.

.

– Приветствовала бы.

– Вот именно.

В этот момент «неаристократические» лицо мамаши неожиданно прояснилось.

– Что? – немедленно «оказался на месте» Иванов.

– Мне показалось, что Людка ревнует чеченцев к подружкам!

– Или – подружек к чеченцам?

– Или так! – «благосклонно» махнула рукой мамаша. – Людку водили все по разу – и все, до единого, возвращались с постными рожами. Да и, пока они там были, мы с дочерью не слышали ни звука! Зато, когда там были Анька и особенно Ленка, нам приходилось уходить в сени: так они орали!

– Ясно, – решительно упал духом Иванов: картина вырисовывалась всё отчетливее – и от этого становилась только запутаннее.

Около минуты ему потребовалось на того, чтобы вернуть себе, и то лишь частично – «политическое мужество». – Ну, а когда они возвращались… ну, девчонки… после… этого… ну, из спальни…

– Сияли, как медный самовар!

Селезнёва-старшая даже не стала дожидаться завершения вопроса.

Сверх того, лицо её, и так не лицо Елены Прекрасной, исказилось очередной гримасой зависти и злости. С вероятностью до одной тысячной процента можно было предположить, что баба отчаянно завидовала «потерпевшим»: ну, вот, не повезло оказаться на их месте. И, что самое интересное, Иванов не смог обнаружить на её лице ни тени притворства. Это обстоятельство – в свете дальнейшей судьбы дела – «бодрило» ещё больше.