Скорее счастлив, чем нет

 – Как только я начал пялиться на других девчонок, сразу понял, что чувства к Саре проходят.

– Не изменял. Умер мой отец. Ну, наложил на себя руки, и я долго не мог оправиться. – Я редко поднимаю эту тему. Иногда сам не хочу, иногда друзья не желают влезать в беседы про смерть и горе.

– Соболезную. – Томас садится на крышу и принимается разглядывать пустые бутылки. Не слишком занимательная находка, но, наверно, ему просто неловко смотреть мне в глаза. – Но почему Женевьев должна была тебя бросить?

– Я еще не все рассказал.

 – Глаза сами находят изгиб шрама на запястье.

– Кто ты такой? – спрашивает Томас.

– Чего?

– Расскажи, кто ты такой. Не прячься. Я никому не выдам твоих тайн.

– Ты же только вчера сдал своих друзей, чтобы понравиться моим.

– Эти мне не друзья, – отвечает Томас.

Я сажусь напротив. Не давая себе времени передумать, вытягиваю руку ладонью вверх, чтобы было видно шрам-улыбку – как эти слова вообще сочетаются? Вверх ногами кажется, что смайлик хмурится.

Но вот Томас садится рядом, наклоняется и обхватывает мою руку своей. Подносит к глазам и напряженно изучает.

– Ничего гейского, но… – поднимает он взгляд. – Слушай, он на улыбку похож. Прямо смайлик без глаз.

– Ага, я тоже каждый раз об этом думаю.

Он кивает.

– Я постоянно винил себя, что я плохой сын. Мама все повторяла, что он это сделал, потому что был несчастлив, и я решил, что мертвым тоже стану счастливее… – Я веду вдоль шрама ногтем: слева направо, справа налево.

 – Наверно, это был крик о помощи. Я не хотел чувствовать того, что чувствовал.

Томас тоже проводит рукой вдоль шрама и пару раз тыкает пальцем мне в запястье. Его пальцы все перепачканы: сначала он трогал йо-йо, потом копался во всяком другом хламе. Я вдруг понимаю: он поставил над шрамом два темных отпечатка пальцев, и получились глаза.

– Классно, что ты этого не сделал, – говорит он. – Жалко было бы…

Он хочет, чтобы я существовал и дальше. Теперь я тоже этого хочу.

Я высвобождаю ладонь и кладу руки на колени.

– Твоя очередь. Кто ты такой?

Его брови сходятся домиком, как будто он раздумывает – кто же он может быть? Не дождавшись ответа, я уточняю:

– Мы уже не маленькие, конечно, но кем ты хочешь быть, когда вырастешь?

– Хочу снимать кино, – тут же отвечает Томас. – Хотя ты, наверно, заметил, я и сюжет своей-то жизни никак не придумаю, куда уж там целый фильм.

– Я бы не сказал… хотя и не поспорю.