Теория порнографии 2-0. Цикл лекций по теории и экспертизе порнографии

Споры о том, как следует изображать обнаженное человеческое тело, ведут свои родословную, по-видимому, от Адама, так как до сих пор не решен вопрос: как же его рисовать, с пупком или без? Нагота младенца Христа в картинах эпохи Возрождения подчеркивала его человеческое происхождение помимо Божественного.

Что так тревожит в фотографии? Один из ответов – то, что фотографии присуща эксплуатация; фотография овладевает нашей душой; она искушает нас реальностью. Как отмечает Сьюзен Зонтаг в своей книге «О фотографии» /313/: «Фотографировать людей – значит совершать над ними насилие, видеть их такими, какими они сами никогда себя не видят, знать о них то, чего они не могут знать; она превращает людей в объекты, которыми можно символически обладать… Фотография – это сублимированное убийство…»

Нас беспокоит не только способность фотографии предавать и брать в плен, – пишет Эми Адлер /313/.

 – Дело также в присущем ей повышенном чувстве реальности; она запутывает зрителей, искушая их принять изображение за действительность, увидеть в первую очередь насилие, а не картинки, которые наводят на мысли о насилии.

Другая опасность фотографии в том, что ее тесный союз с реальностью привел к ее исторической девальвации – ее рассматривают как искусство второго сорта. Фотография вызывает впечатление, что «ею могут заниматься все», как будто фотографы – не серьезные художники. Это упорное подозрение, что фотография – «не настоящее искусство», подразумевает, что даже если бы суд должен был делать исключение из законов о детской порнографии для произведений значительной художественной ценности, как оно делается из законов о непристойности, это не касалось бы художников вроде Салли Манн, которая работает в области, уже самой по себе подозрительной.

Наконец, уязвимость фотографии для цензуры может отражать нашу глубоко укорененную социальную тревогу связанную с изображением. В этой тревоге есть оттенок элитарности. Традиционно изображения являлись книгами для неграмотных; витражи рассказывали библейские истории тем, кто не мог их прочитать.

История цензуры есть в некотором смысле история подавления и контролирования того, что люди видят, основанного на элитарном страхе перед общедоступностью. Всякий, кто занимается цензурой, ставит себя на позиции снисходительности. Он говорит: «Я-то могу смотреть на это изображение спокойно и беспристрастно, но я должен защищать тех, кто слабее меня. Они могут оказаться беззащитными перед образом.