Шамиль – имам Чечни и Дагестана. Часть 2

Третьего дня, зять Шамиля, Абдуррахман, объявил, что у него обнаружилась чесотка, которую он одержим уже давно, но об о ней заявил только теперь потому, что считал эту болезнь совершенно ничтожною, так как в немирном крае она составляет самое обыкновенное явление, а в семействе их передается из рода в род уже несколько поколений.

– Сам отец мой, говорил Абдуррахман, известный во всем крае Джемаль-Эддин, всю жизнь свою был в чесотке, и теперь она даже перешла ему вовнутрь; а между тем, он жив до сих пор, и большого вреда ему от нее нет.

Поэтому самому и я ничего не говорил о ней. Теперь же мне очень тяжело.

Тем не менее, совет доктора – сходить в баню и употреблять некоторые другие средства, а главное, соблюдать чистоплотность и как можно чаще переменять белье, Абдуррахман решительно отвергнул, вместе с пособиями для его жены и грудной малютки, которые заразились от него в сильной степени.

– У нас нет обычая лечить эту болезнь, говорил он: зачем я буду лечить ее…

Шаткость этого довода он думал подкрепить убеждением, что чесотка развилась в нем по случаю перемены в пище, перемена же эта заключалась в том, что теперь они едят говядину чаще, нежели баранину, как это было в горах; что, впрочем, и здесь совершенно от них зависит.

«Стоит только начать постоянно есть баранину, говорил он, – и чесотка пройдет сама собою».

Замечание мое, основанное на предупреждении доктора, о возможности распространения болезни на всех живущих в доме и даже вне его, – Абдуррахман принял не только равнодушно, но и с большим неудовольствием, которого он даже не берет на себя труда скрывать.

А когда, вследствие очень понятного опасения, я перестал подавать ему при встречах руку, – молодой горец окончательно оскорбился; и не имея возможности вредить мне явно, делал это посредствам влияния сестры своей Зейдат, что и выразилось вчера отказом Шамиля на мое приглашение пить у него чай, которое он всегда принимал очень охотно. Сегодня он тоже отказался идти гулять, в противность изъявленного им вчера желания.

Независимо серальных интриг, Абдуррахман нисколько не стесняется обнаруживать свой до крайности дурной характер и явным образом. Назначение его, после отъезда Хаджио, «хозяином» в доме и полное равнодушие Шамиля ко всему, что делается вне его кабинета, представляют для этого обширное поприще и, вместе с тем, дают возможность убедиться в злобе, деспотизме и корыстолюбии Джемаль-Эддинова рода.