Другие

Шум тишины вырывался из гланд, стекая по кончику языка, пока где-то вдали, под свечкой луны пустовала их намокшая от пролетающего дождя хижина.

Огромная ссутулившаяся детина, с неуклюжим горбом, больше походившим на вскинутый на плечо мешковатый скарб, собранный в одной одинокой жирной лоснящейся ткани лишь для того, что бы уйти из ставших родными краёв навсегда, по проталине в неизвестность, подглядывала сквозь раму окна в пустовавшую комнату, всё выискивая что-то своими крутящимися в бешеной пляске по орбите глазами.

Этот гигант дрожал, промокший до нитки от такого обильного ливня и видимо очень хотел попасть внутрь хижины, на которую он так удачно набрёл, что бы у него появилась возможность закинуть дров в старенькую печку и отогреться, прижавшись ладонями к поцелую заигрывающего с ним в натруженном очаге, огня. Этот горемыка был и не злым, и не добрым. Скорее он просто был, сам по себе, вот такой вот, странствующий по захолустьям Сибири, стараясь не попадаться на глаза человеку, который сразу бы стал зол, либо испуган от одного его вида. Человек зачастую нёс в себе угрозу, полагал Детина, которого ещё в детстве кочерга-мать науськивала на то, что бы быть осторожным, почти что невидимкой, в этом угловатом сомнамбулическом мире.

Мать-кочерга дала ему пару заветов по выживанию и вытурила пинком под зад в Дикие земли, по которым он шлялся уже вот как двадцатый год.

И вот его неуклюжая морщинистая ладонь дёрнула за дубовую ручку входной двери в надежде, что та отворится перед ним, запустив в теплое и мягкое помещение, с кучей тряпичных лоскутов, одёжки и одеял, в которые он с таким упоением сможешь укутаться.

“Ууу, дурацкий дождь”!

Погрозил он своим массивным кулаком в небо, облизывая змеиным языком пересохшее нёбо от жажды. Хотелось греться, есть и пить. Может быть, в хижине завалялись какие вкусные веточки и листочки, ну или хотя бы мох с плесенью, со сладким, ударяющим в ноздри своей резкостью запахом. От этих мыслей по телу его пробежали упоительные мурашки, но козлючий холод и отсыревшая на мокром воздухе кожа не давали о себе позабыть.

Двое.

Отряхивались от налипшей кусками грязи и желтеющей листвы перемешанной в кашу с микроскопическими травинками, покрывшими раскрасневшуюся кожу.

Двое.

Грузно и тяжело дышали, как сопла захлёбывающегося в масле двигателя гнущего свою силу и скорость на убой владельцу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».