Сорок пять. Часть вторая, третья

В подобных случаях обещаю обращаться только к вам.

Кардинал понял, что король хочет остаться наедине с дю Бушажем, и удалился. Генрих обратил свой взор на мать, которая стояла неподвижно. В кабинете оставались только Екатерина, д’Эпернон, рассыпавшийся перед ней в любезностях, и дю Бушаж. У двери стоял Луаньяк, полупридворный-полусолдат, не обращая ни на что особенного внимания. Король сел и начал беседу с приблизившимся к нему дю Бушажем:

– Граф, зачем вы скрываетесь позади дам? Разве вы не знаете, что нам всегда приятно вас видеть?

– Государь, я не умею выразить всей моей благодарности.

 – Молодой человек почтительно поклонился.

– Итак, любезный граф, почему вас не видно больше в Лувре? Я жаловался на вас вашему брату, кардиналу, который своей ученостью превзошел мои ожидания.

– Если вы, ваше величество, не видели меня, так это потому, что не изволили никогда взглянуть в отдаленную часть этого кабинета. Всякий день я стою там в минуту вашего выхода.

Я все так же присутствую при пробуждении вашего величества и почтительно приветствую вас, когда вы возвращаетесь из совета. Я не пропустил ни одного дня и никогда не пропущу, пока буду в состоянии ходить. Эта обязанность для меня священна.

– И это тебя так печалит? – дружески пошутил Генрих.

– О! Ваше величество не может так думать!

– Нет, ты и твой брат – вы оба любите меня.

– Государь!

– И я люблю вас.

Кстати, знаешь ты, что я получил от твоего бедного брата письмо из Дьеппа?

– Нет, государь, я не знал.

– Но ты не знал также, что ему очень не хотелось ехать?

– Он признался мне, что с печалью покидает Париж.

– Да, но знаешь ли, что он мне сказал? Он сказал, что есть человек, который страдал бы гораздо сильнее, и что ты умер бы, если бы тебя услали куда-нибудь из Парижа.

– Может быть, государь.

– Он мне сказал также: «Когда он не сердится, он со мной откровенен».

Он сказал, что ты даже ослушался бы меня. Может ли это быть?

– Ваше величество, вы вправе подумать, что я скорее умру, чем решусь не повиноваться.

– Но если бы ты не умер с горя от приказания ехать из Парижа?

– Государь, я не знаю, что для меня страшнее – смерть или ослушание. Однако, – прибавил молодой человек, наклоняя свое бледное чело, чтобы скрыть замешательство, – я бы ослушался.