Письма папам

Я только потом поняла, что твоя правильность досталась тебе не от природы, что это результат какой-то внутренней работы. Ты проделал ее в том числе и для меня, ты хотел быть для меня авторитетом, примером для подражания, и у тебя это получилось.

Хоть я и мучаюсь от того, что не соответствую. Несмотря на всю свою взрослость и самодостаточность (какое ужасное слово, да? Но другое почему-то не подобралось), не соответствую образцу. И, ты знаешь, я горжусь, что у меня был такой папа. Я всегда гордилась. Хоть никогда тебе об этом и не говорила.

«Мне говорили: “Не надо злить папу!”»

Когда ты начал терять рассудок в плане здоровых человеческих отношений, но не «в целом», завелась у тебя такая поговорка: «нельзя пускать на самотек общение с дочерью. Какой-нибудь козел сладкоречивый подвернется и на фоне тяжелой обстановки дома покажется хорошим человеком, и случится беда с девочкой».

Ты решил эту проблему так: просто завесил внешний мир железным занавесом. И чем старше я становилась, тем занавес делался толще.

Очень скоро весь огромный внешний мир свелся для меня к одним только одноклассникам. А они меня невзлюбили страшно, потому что «училкина дочь» и вообще с прибабахом.

Прибабах был знатный: психосоматика, убогий внешний вид и чудовищная нелюдимость с кучей неврозов, полезших буйными сорняками.

Психоз твой прогрессировал. Даже за выглядывание с балкона можно было огрести «кому ты там глазки строишь, кого высматриваешь?».

За случайной встречей с мальчиком из школы, если поздоровается или спросит домашку, следовал тарарам дома.

Ты кричал маме: «Воспитала проститутку!» Мама в ужасе шептала мне: «Не надо злить папу». Но, главное, мамин, а потом и мой стыд: «люди не будут нас уважать, надо молчать, скрывать, делать вид, что все хорошо, иначе сожрут».

Так и есть: сожрать у нас могут. Жрать у нас любят. Есть такая чудовищная гнилая установка в наших краях: если в твоей семье что-то не так, она не совсем благополучная и благопристойная – клеймо на тебе. Так что не говори, не жалуйся, не меняй ничего, скрывай, скрывай, молчи.

В результате десять лет практически полной изоляции. Молчания. Варки в психозе. И куча того, о чем молчу до сих пор.

Почему я не бежала?

Долгая история.

Потому что.

Но вдруг стало противно.

Противно видеть скудоумное «осуждение», слышать шепотки и хихиканье, противна моя собственная реакция на все это – страх и стыд, будто у меня действительно было что-то «стыдное».

Не было стыдного.