Христианство как новая жизнь. Беседы о главном

Что это как не наследие советского режима, законами которого вся свобода совести была сведена к «свободе отправления религиозных культов», а Библию и Евангелие было, как говорится, «днем с огнем не достать»?

Вспоминая эти годы, протопресвитер Александр Шмеман замечал, что это было сделано неслучайно. В одной из радиопередач 1967 г., словно подводя итог полувековому преследованию христиан в Советской России, он сказал:

«Казалось бы, если так смехотворна и так устарела эта благая весть, это Евангелие, этот образ Христа, то дайте им свободу, и они сами себя развенчают.

Ведь вряд ли современный, образованный человек поверит, скажем, в древнего языческого бога Перуна, сколько бы ни писать о нем, сколько бы его ни проповедовать. Так вот, если Христос и Евангелие, если церковь и вера, если крест и Пасха такая же выдумка, такая же наивность, чего вы боитесь? Но вы боитесь, и боитесь, потому что знаете, что все ваши земные выдумки, весь ваш диамат[82 - Диалектический материализм – философская основа марксизма-ленинизма], вся эта смертельная скука, которую вы выдаете за научную истину, что все это разлетится в прах, если опять свободно раздастся живое слово о Христе».

Помню, как осенью 1984 года зелёным первокурсником исторического факультета я пришел в библиотеку имени А.И.Герцена и весело спросил строгую даму бальзаковского возраста, увлеченно читающую толстый литературный журнал:

– А Библия у вас есть?

– Есть. – Дама оторвалась от чтения и посмотрела на меня поверх очков в толстой роговой оправе.

– Тогда дайте почитать! – выпалил я.

Дама аккуратно проложила закладкой журнал, вздохнула и, старательно расставляя слова, произнесла:

– Молодой человек! Это отдел абонемента, а Библия хранится в отделе редких книг, и мы может выдать ее только по заявлению Вашего научного руководителя. У Вас таковое имеется?

– Нет, – оторопело ответил я.

– Тогда до свидания!

Так я ушел ни с чем, а библиотекарь, открыв свой журнал на заложенной странице, снова погрузилась в чтение.

Затем были первая сессия, два года армии, возвращение на истфак, совпавшее с «перестройкой» и Тысячелетием Крещения Руси, студенческие стройотряды, зачеты и семинары, экзамены и «госы». Наконец, в моих руках впервые оказался томик Библии, напечатанной где-то «за бугром» на тонкой, почти папиросной бумаге. Настолько маленький, что его можно было читать тайно, лежа на кровати, и при входе родителей в комнату быстро и незаметно спрятать под подушкой.