Жизнь Гегеля. Книга первая

Шеллинг будет очень обязан всем друзьям истории нашей философской литературы.

Ответа на это я не получил.

Мне уже приходилось говорить о моем личном отношении к Гегелю в 1836 году в предисловии к моей критике шлейермахеровского учения о вере. Поэтому я лишь напомню, что, хотя я никогда не был непосредственным учеником Гегеля, я соприкоснулся с ним и с кругом, который вокруг него образовался, настолько, что смог составить достаточное представление о его личности и о его индивидуальном отношении к Берлину.

Как ни странно, я, как прекрасный биограф, также отметил его последний день рождения. Частные обстоятельства заставили меня остаться в Берлине в 1831 году во время приближения и вспышки холеры. Гегель жил напротив тора Галлефхен в Гнмовском саду. Почти все его друзья и знакомые разъехались, спасаясь от удушливого ангела; в университете был такой дефицит, что мне даже пришлось заменить в качестве приглашенного докладчика на публичном диспуте нынешнего профессора Маттезиуса Грейфсвальде, и я до сих пор отчетливо помню, как копии тезисов для диспута пришли ко мне через городскую почту, все обкусанные и порванные, а не продезинфицированные. В этих обстоятельствах у Гегеля было больше досуга для «меня, и я несколько недель очень весело и счастливо общался с ним и его семьей. Случилось так, что я, будучи гостем Мартина Гейнеке, поехал с ним и его женой в Тиволи, чтобы отпраздновать день рождения Гегеля. Кто бы из нас мог предположить, как скоро его отнимут у нас! Я расстался с ним под шутливые замечания об эпидемии холеры, которая поджидала меня под Виттебергом на пути в Галле, – а через несколько недель он сам скончался от болезни. В январе 1832 года, когда я тоже заболел холерой до смерти, мне иногда приходила в голову ироничная мысль, что я был слишком верным учеником Гегеля.

В Михайлов день 1833 года я переехал из Галле в Кенигсберг и, таким образом, был удален от более «живого» общения с немецкими гегельянцами.

Сто миль пространства между двумя странами – прекрасное средство превратить личные отношения в мифические. Как мы, кенигсбержцы, в Германии больше не существуем как идея, к которой обращаются, так и Германия становится для нас идеальным объектом. Такая ситуация может показаться пагубной для биографии, локальным объектом которой является, по сути, Германия. Но я считаю, что она также несет в себе преимущество беспристрастной критики.