Эпикуреизм

Таким образом, аристотелизм уподобился бочке, у которой выбили дно: он развалился на части. Стратон из Лампсака больше не говорил о Боге, а только о природе, и практически отбросил различие, которое Аристотель проводил между разумом и чувствами. В следующем поколении аристотелианство погрузилось в еще больший застой; оно стало более позитивным и менее философским; оно перешло в схоластику и поставило обучение на место мудрости и исследования.

Наступил день, когда и платонизм, и аристотелизм вступили в новую фазу.

В первые века нашей эры труды этих двух философов стали предметом филологического изучения: они были истолкованы, аннотированы, согласованы и систематизированы комментаторами первых шести веков, от Андроника до Симпликия. Но для нашей непосредственной цели достаточно вспомнить, что в поколении, сменившем Аристотеля, академическая и перипатетическая школы уже не представляли ум своих основателей. Они становились все более и более исключительно интеллектуальными, логическими и формальными r философы выродились в профессоров и школяров.

В основном они обучали логике и риторике. А неспособность последователей поддержать идеализм своих первых вождей привела к росту скептического и критического интеллекта. Философия перестала быть серьезным предприятием, каким ее сделал Сократ. Она больше не была арбитром жизни и поведения – тем, что, как говорит Платон, "не было и не будет большим благом для смертного рода по дару богов". Теперь это было лишь предварительное обучение, которое передавало искусство рассуждения и абстрактные принципы морали и законодательства.

Тогда она стала тем, чем в основном стала в наши дни, – признанной частью университетской программы, и не более того.

Великие школы Платона и Аристотеля в руках их преемников объявили себя банкротами. Идеализм, очевидно, оказался несостоятельным. Один за другим были преданы великие идеальные принципы. Аристотель напал на трансцендентализм Платона, его самого вытеснила более реалистическая доктрина, и в период всеобщего скептицизма, который хлынул как поток, единственное, что казалось достойным культивирования, – это те немногие грамматические, филологические и физиологические знания, которые были собраны в тот период.

На фоне общей неудовлетворенности результатами, к которым мысль, поднимающаяся в эмпиреи и прослеживающая с идеальной точки зрения план мира, привела своих приверженцев, в воздухе витало желание новой доктрины, новой моральной панацеи.