Dabistan-I-Mazahib. Дабистан, или Школа верований. Том I

Таким образом, под его пером язык может предстать во всей своей красе, как Минерва, облаченная в доспехи, появившаяся из головы Юпитера.

Таковы исторические указания относительно персидского языка; мы не можем разделять сомнения Сильвестра де Саси и не можем считать справедливым мнение Эрскина[64 - Там же, с. 363], пренебрегающего даже комментарием относительно достоверности гипотезы о том, что персидский язык «был полностью сформирован в эпоху последних Сасанидов». Было бы, скорее, удивительно, если бы парси, относящийся к самым древним и самым культурным языкам в мире, не был гораздо раньше приспособлен к гармоничному слогу Фирдоуси! Действительно, удивительно, что персы, которые научили арабов столь многому из своей религии, рассказали о Рае и Аде, должны были отставать от них в совершенствовании своего идиома, что они, которые могли насмехаться над тази как над пожирателями ящериц, не должны были обладать в седьмом веке языком, способным соперничать с языком этого народа, ведь у них самих были знаменитые поэты задолго до Мухаммеда![65 - См.

предисловие к ценнейшей работе «Le Divan d’Amaro», написанноой бароном Макгакином де Слейном, Париж, 1837, с. VIII и IX. Этот ученый автор подтверждает, что знаменитые арабские поэмы существовали до введения мусульманской религии, которая на некоторое время отвратила арабов от занятий поэзией и историей. Здесь мы добавим (что было бы более уместно поместить в примечании к «Amro’lKais» в Т. III, с. 65, и исправить это), что этот поэт (см. там же, с. XVI и далее) жил в эпоху, предшествующую появлению Мухаммеда, и умер, вероятно, до рождения этого выдающегося человека..]

Всегда прискорбно, что всепоглощающее Мусульманство испортило первоначальную восхитительную простоту одного из самых мягких языков в мире вторжением звучных, но более грубых слов арабского языка и наложило на нас тяжелое бремя необходимости изучения двух языков для понимания одного; но, поскольку перевод «Десатира» свободен от слов арабского или халдейского происхождения, не следует ли нам справедливо заключить, что он был написан до завоевания Персии мусульманами? Так считал и Норрис, и я могу предположить, что Эрскин считал бы так же, если бы его суждения и проницательность, обычно такие правильные и острые, не были задавлены идеей обмана, которую он считал доказанной или самоочевидной, в то время как она была только моментом спора.