Неокантианство. Второй том

Никто еще не забрасывал снаряды и стрелы так далеко; но поскольку путь открыт, (теперь это единственный открытый путь) каждый крапивник со всеблагой властью летит к абсолютному миру и слову-все, летит намного выше создателя образа. – Здесь, в третьем прекрасном даре, четырежды сотканный дисциплинарный бич ради очищения: ибо это без всякого канона. С его помощью (направленной на других, не на тебя, ибо ты можешь сколько угодно декламировать общезначимые догмы и гипотезы) ты обретаешь ужас. – И затем самое великолепное из всего, план и набросок архитектоники всего будущего возможного познания и знания всех сил души.

Окружность, основание, высота, все нарисовано; ни одна линия, ни на шаг не смогут они продвинуться дальше. Смотрите вверх“. И появился самый блестящий мираж. Разбитые колонны, перевернутые дома, дворцы и корабли, сломанные, плавающие мосты, фигуры из дворца Палангонии; юноша содрогнулся во сне, полный возмущенного ужаса. „Это, – сказал H?GSA, – древние философские системы, как они критически представлены и как ты должен их представить; это производит впечатление. Теперь смотрите дальше:" – и появилась совершенно новая архитектоника. (Здесь Хроника пропускает страницы, пока H?GSA продолжает:) «Теперь, с моим феерическим поцелуем, милый маленький сувенир, нож для раскалывания, полный магической силы! Все, что когда-либо писало перо, не только слова; слоги, буквы, паутины возможных-возможных, невозможных-возможных мыслей вы можете разрезать, разрезать им; ага, вы просто обязаны. Каждая вещь целостна только для общего понимания; сначала философский нож должен сделать свою работу a priori, чтобы можно было судить по простым понятиям, если, с одной стороны, для критического идеалиста должна предстать бездеятельная вещь, с другой стороны, должна предстать вещь, полная всех вещей. (3) Но ты еще не постиг этих тайн, спящий юноша; я толкаю тебя, и все же остаюсь с тобой. Мои девственницы займут мое место». Взмах руки, и они появляются. Гордая Унгемут, восторженная Модезухт и ее младшая, самая искусная сестра Кабале взвились в воздух в танце. Такого волшебного танца никто не видел: ведь то, что мы (говорит летописец) читали в течение разных лет, – лишь приблизительные репризы этого танца. «Вот, – сказала ХДГСА, – эти халды; они приведут тебя к дому, откуда слава твоя, слава даже нерожденных младенцев твоих, будет доноситься до ветров. Он называется Домом писем, его называет верховный Асен Руненбург, туда спускаются все мои любимцы. Помни меня».