Отвражение

Рот ты в этот раз рисовать не стала. Прекрасная картина…

Молча киваю. Возвращаю блокнот ей. Алекс задорно смеётся, вырывает листок, любовно разглаживает, стремительно вскакивает со стола и размашистым движением примеряет мой портрет к холодильнику. Там как раз полно магнитов на такой случай. Отлично. Шедевр. Очередное искореженное изображение меня занимает место среди прочих равных.

Алекс не видит во мне своего отражения, не внутреннего, так хотя бы внешнего. Нет ничего, что связало бы нас вместе в ее рисунках.

Нет, всякий раз она изображает меня… Какой? Я уже была толстой, огромной. Была похожей на крысу, с узким длинным носом и глазами-бусинками. Была блином без глаз и всего прочего. Была сплошными глазами. Кем только не была. Уродливей и уродливей с каждым разом.

Раньше я плакала. Срывала эти рисунки, топтала ногами, рвала, сжигала, сворачивала из них бумажные самолёты и караванами отправляла в чужие края. Жаловалась маме. Снова плакала, просила прекратить. Мама шла к Алекс, долго с ней о чем-то говорила, объясняла.

Втолковывала. У нас прекрасная мама.

Сестра пожимала красивыми округлыми плечами, брала карандаш и рисовала мои самолёты. Я вам не буду говорить, какие она сватала им небеса.

– Летательный исход, так я это назову! – рассмеялась Алекс как-то, принося мне целую пачку таких вот рисунков. – Отличная серия работ!

Летательный исход лучше летального.

А ведь когда-то мы были дружны. Одни ленты в волосах, одни картинки в книжках, одна жизнь на двоих.

Когда все это изменилось? Не помню. Однажды.

Все дети рисуют. И мы рисовали. Мои картинки были просты: домики с печными трубами, цветы у порогов. Деревья у реки. Котята и собаки. Принцессы. Я брала цветные карандаши и упоенно создавала сказочные миры. Алекс брала только простой. Затачивала его остро-остро, стружка летела во все стороны.

– Чем проще, тем сложнее, – говорила она.

И правда.

Я рисовала лица. Смешные кукольные лица. Она душу. Изувеченную человеческую душу.

Она замечала жадность, злость, зависть, алчность, боль… Может, она видела грехи?

На Алекс невозможно было смотреть, когда она рисовала. Казалось, у нее не было руки, только карандаш, тупой конец которого приторочен к самому ее мозгу. Она вытягивалась в струну, лицо ее заострялось, становилось колючим, нервным, упрямым.... Но даже в эти минуты она была невозможно красива. Особенно в эти минуты.

Однажды я замечаю ее на подоконнике кухонного окна.