Отвражение

Блокнот нервно дрожит в руках, карандаш пляшет и кружится. Никаких резких нервных штрихов. Нет сухих скупых движений. Что-то было не так.

Все, все было не так.

– Привет, сестрёнка, – поворачивается она ко мне. Я застываю. Это был первый раз, когда уголки ее губ поползли вверх пиками. Красиво и жутко. – Вот, взгляни!

Я смотрю.

На рисунке лицо. Точнее, голова. В окружении кудряшек, бантиков, какой-то кремовый торт от безвкусного кондитера, а не лицо. И хуже всего, что больше ничего нет. Пустое белое пространство на месте черт.

– Что это? – спросила я.

– Не узнаешь? – она мурлыкает как котенок, но уже выпускает когти.

– Нет…

– Это ты.

– У меня другая прическа, – я, обидевшись, отворачиваюсь.

– Не вижу ничего другого, – дергает плечом она.

– Ну, ладно… Покажешь, как закончишь, да?

– А я закончила! Шедевр! – говорит Алекс и скачет к холодильнику. Я иду за ней.

Шедевр. Лицо, на котором нет ничего, ни лишнего, ни нужного.

Я ничего не понимаю. Алекс хлопает в ладоши и восторженно смотрит на свою работу.

Вечером, когда мама возвращается с работы, она берет ее за руку и ведет показывать рисунок. И знаете, что? Мама тоже ничего не понимает. Я плетусь следом за ними и вижу, как сестренка в радостном возбуждении тыкает пальчиком в белый пустой блин.

– Ну посмотрите же, это ведь идеально! Пустое и прекрасное ничто!

– Алекс, мы тебя любим. Поэтому очень хотим понять. Но сейчас не тот случай, – осторожно начинает мама. – Если ты рисовала сестру, то почему у нее даже глаз нет?

– А разве у нее есть глаза? Разве она что-нибудь видит? – удивляется Алекс.

Мама трогает ее лоб. Температуры нет.

Я вообще перестаю что-либо понимать. Алекс словно в лихорадке. Она бьет и бьет в рисунок пальцем, просит, чтобы мы оценили его, подпрыгивает на месте…

– Да успокойся же ты! – мама не выдерживает, закрывает уши, мотает головой… Я стою позади. Молча.

Вскоре припадок заканчивается.

Ночью я тайком снимаю рисунок и прячу в кулинарной книге, которую мама много лет назад за ненадобностью закинула на самую дальнюю полку на кухне.

С тех пор к ней никто не прикасался. И слой пыли на обложке выдает теперь моё преступление. Там, среди борщей, котлет и пирогов затерялся рецепт моего странного, пугающего будущего. Белый блин лица, чистый холст.

Долгое время рисунков не было. Алекс вообще перестала брать в руки карандаш. Магниты сиротливо прижимаются к дверце холодильника. Им некого поддерживать. И некого распинать.