По дороге к вершине. Magnum opus XXI

Но как мало я сделал! Как мало во мне оказалось сил, как мало решимости! Я не скажу, что не успел, ведь жизнь бесконечна, пока не кончится. Сколько ещё мне нужно было времени свыше бесконечности? Я оказался слаб, оказался слабее, чем думал. Я бездействовал, и это – чудовищное мое преступление.

Я презирал подлых и слабых, презирал меркантильных и мелких людей, презирал офисы и всю эту бумажную волокиту, их межплиточную грязь, их канцелярский юмор умственно отсталых. Их ржание, очки, пивные животы, их мелкобуржуазные служебные романы.

Я презирал людей без интересов или с единственным прямым, бытовым, тупым интересом. Меня тошнило от их музыки, от их зарплат, от их машин и от того, как судорожно и любовно они обсуждают свои машины.

Я презирал жлобов, мелких хозяев, собственников, крохоборов и снобов. Я презирал тех, у кого дурной вкус, у кого нет вечного, непреодолимого желания учиться, кто не хочет знать, как устроен мир, чье наивысшее стремление – чтобы было весело и ни о чем не надо было думать. Я никогда не позволял себе фразы "не хочу думать", я никогда не позволял себе не хотеть думать.

Я презираю автозамену при наборе текста: она опошляет слова, она – язык толпы. Она не знает хороших слов, она знает жаргон и сокращения, и, словно цензор, перекраивает твой текст по своему паршивому вкусу.

И я презираю толпу. Толпу, которая звон колокольчика превращает в бит, талант – в ежедневную жвачку, хрустальный дворец – в бытовку для рабочих. Толпу, которая, по совету одной из голов этой Гидры-глупости, загоняет меня в свои сглаженные рамки быта.

  И я должен любить эту толпу, ведь это и есть мой народ. Но превыше народа я должен любить цивилизацию, поскольку она – не только и не столько народ, сколько лучшие люди народа. И я прав, я знаю, что я прав, я верю, что я прав, и что это хорошо и справедливо, и пусть гной моей ненависти льется впустую – будь я жив, я накопил бы ещё.

Так я говорил, и так он судил меня. А когда я закончил, когда я выдохся, когда моя память исчерпала себя – он улыбнулся.

И я увидел, что он – это я, что мы идентичны, но что мы не просто клоны или копии – что он это я, именно я и никто другой. И что здесь не было никого, кроме меня, да и меня-то не было, а была моя мысль и мои слова.

И тогда я спросил его: а что дальше? Рай или ад, или вечное забвение?

И когда он спросил меня, я покачал головой. И в этот момент я все понял.

Я понял, что это он – моя Смерть.

Что это он – мой бог.

Что это же она – моя совесть.