Рецепт на тот свет

– Сам не думал, ваше сиятельство, – понурившись, отвечал Маликульмульк. – Но не мог позволить, чтобы Гринделя при мне обидели. Не мог.

Философ, вопящий в помещении управы благочиния по-немецки и от волнения путающий глагольные времена, не говоря уж о порядке слов, – зрелище, должно быть, отвратительное. Толстый буйный философ с широкой простецкой мордой, машущий рукавами шубы, – и вспомнить-то гадко. Но иначе не получилось, его разозлили, ему стало скверно, и он вдруг понял, что если не заорет – будет еще хуже…

Маликульмульк, вернувшись в замок, сам не мог понять, как он дошел до такого полубезумного состояния, совершенно не философского состояния.

Он не был наблюдателен, но он заранее знал, что кое-кто будет смотреть на Гринделя косо, что молодому химику могут не поверить: про мышьяк мы слыхали, про синильную кислоту отродясь не слыхали, стало быть – враки, и что еще за яд, который из мертвого тела пропадает неведомо куда? Вот и получилось – встал посреди комнаты и загремел, как Вергилиев Нептун, усмиряющий буйные ветры: «Quos ego!» Только, в отличие от Нептуна, взывал к титулу и должности князя Голицына. Вроде подействовало.

– Ничего, братец. Мы твоего Гринделя в обиду не дадим, – пообещал князь. – И что там было, в анатомическом театре?

– Сперва насилу тело у родни отняли. А потом – не ведаю. Там собрались врачи, аптекари, я в их разговорах ничего не смыслю. Посидел, посидел в зале на заднем ряду да и убрался. Я чай, Гриндель пришлет мне сюда записочку.

– Лучше сам к нему после ужина поезжай.

Пусть расскажет подробно. А то оно как-то загадочно выходит – стоит нам с тобой затеять разбирательство о бальзаме, как старик, знающий начало всей этой истории, на тот свет отправляется…

– Струве! – воскликнул Маликульмульк.

– Что – Струве?

– Если это доподлинно отравление, то следующей жертвой будет Струве. Он ведь мало того, что помнит былое, о нем еще известно, что мой приятель!

– Идем ужинать, и, Христа ради, за столом – ни слова об этом деле, – велел Голицын.

 – А то моя княгинюшка и аптекаря сюда на жительство определит, я ее знаю, да и ты тоже. Не женись на норовистой девке, братец. Она всегда все по-своему сделает…

– А вы, ваше сиятельство?

– Так я же ее люблю… – князь усмехнулся. – Сам себе кажусь заморским дивом и чудом-юдом. Веришь ли – как повенчались, ни с кем и никогда… А ведь при матушке Екатерине двор был, прости Господи, сущий вертеп разврата, чего там только не творилось… Бери свечку.