Времена цвергов

– Темные уверены, что вы даете мальчикам какой-то отвар в пору созревания. Это – те самые травы?

– Да, – не совсем уверенно сказала Элгибенна. – Погоди, я приготовлю еще.

Верриберд уже уходил с полным коробом трав, когда Элгибенна окликнула его:

– Отчего ты не спросишь о нашем сыне?

– О сыне? Я думал, ты сама что-нибудь расскажешь.

Белые альвы были не любопытны. Если бы с сыном что-то случилось – лес бы уж знал и донес весть. А что могла рассказать Элгибенна? Что сын увел в горы кого-то из молодых альв? Что у сына еще одно дитя? Но какое это имеет значение?

Элгибенна едва заметно вздохнула.

– Ладно. Ступай.

Когда Верриберд вернулся, Браммар с Ураром играли в камушки. Это белому альву тоже было непонятно – его мир обходился без игры.

– Я принес травы, – сказал он. – Думаю, их надолго хватит. Сколько у вас мальчиков?

– Тех, кому уже требуется отвар, – восемь, – ответил Урар.

– Покажи на пальцах.

Хотя большинство слов темных альвов было понятно белым альвам, но попадались и такие, которые требовалось пояснить.

Когда Урар и Браммар ушли, Верриберд сел на скамью, прислонился спиной к древесному стволу и стал думать. Сперва он попросил у своего дерева силы, чтобы эта сила вошла в его голову, в его рассудок. Этому белых альвов обучали с детства. Потом он попросил совета.

Дерево, возле которого Верриберд поставил шалаш, было старым, очень старым – возможно, даже помнило предков. Его советы чаще всего бывали мало понятны, приходили в рассудок не словами, а ощущениями.

Вот и сейчас – Верриберд ощутил страх. Дерево делилось с ним каким-то давним страхом.

И он впервые подумал, что далекие предки имели не очень-то верное понятие о добре и зле.

Потом наступила зима. Темные альвы продолжали трудиться в земной глубине, а горожане приезжали за товаром на санях. Белые альвы старались спать как можно больше в своих шалашах.

Верриберда разбудил Энниберд. Он ввалился в шалаш без предупреждения.

– Возле озера ходят люди, они угрожали мне, – сказал молодой альв.

 – Они отчего-то решили, будто я украл у них ребенка. На что мне людской ребенок? Если мне захочется иметь дитя, я не пойду за младенцем к людям!

Он был взволнован и даже сердит – редкое для белого альва состояние.

– Забирайся сюда, а то замерзнешь, – пригласил Верриберд, уступая нагретое место. – И рассказывай, что там произошло.

– Я сам толком не понял. Эти люди, горожане, придумали, что им нужно кататься в санях по озерному льду.