Бремя неспящих

– И вправду несмешная, – помолчав, молвил фиванец.

– А я что говорил? Хайре, Аристокл!

О чём-то размышляя, фиванец долго смотрел вслед удаляющемуся собрату. Он успел привязаться к нему и понимал, что нескоро встретит близкую душу. Внезапно мозг Аристокла обожгло чувство тревоги. Он инстинктивно дёрнулся в сторону, и стрела пронзила его левое плечо.

ГЛАВА 2

Россия, Москва. 1999 г.

Аристокл уже в который раз перечитывал скупые строчки, тщательно выведенные её безупречным каллиграфическим почерком.

Письмо было написано на сложенном пополам листе превосходной мелованной бумаги, чёрными чернилами; по стародавней привычке сбрызнуто парой капель духов.

Viens, d?s que tu pourras. L’adresse ancien. J’ai besoin fortement de ton aide. Tu m’es nеcessaire, comme jamais.[1 - Приезжай, как только сможешь. Адрес прежний. Я сильно нуждаюсь в твоей помощи. Ты мне нужен, как никогда (фр.).]

Ни подписи, ни даты.

Надо ехать. Если она так пишет, значит, действительно случилось что-то серьёзное.

Что именно? Аристоклу лишь оставалось теряться в догадках.

Держа в руках письмо Аннабель, он сидел на скамейке под сенью краснеющего клёна. Позади него, метрах в пятнадцати, располагалась детская площадка, откуда доносились громкие детские крики. Аристокл не любил детей, как, впрочем, не любил взрослых и нелюдей. Дети каждый раз заставляли его особенно остро почувствовать своё ущербное бессмертие; это ужасное состояние, к которому он так и не смог привыкнуть более чем за две с половиной тысячи лет.

Многие десятки поколений на его глазах взрослели, вырастали и умирали. Умирали, унося с собой свои страсти, страхи, стремления. На смену одному поколению приходило другое, со своими стремлениями и своими страхами. Аристоклу были чужды и их страхи, и их стремления. Основное стремление человека во все времена заключалось в том, чтобы обессмертить себя – тем или иным способом. Основной страх – страх смерти. Аристоклу не надо было заботиться о бессмертии – он и так был практически бессмертен. И при желании мог бы жить до скончания мира – уединившись, допустим, где-нибудь в лесной глуши и питаясь кровью животных.

Искал ли Аристокл смерти, прекращения своего существования, или, как выражался он сам, небытия?.. Хотел ли он перестать быть? И да, и нет. Фиванца неизмеримо тяготило такое существование – он не был человеком, но так до конца не смог стать и вампиром. Эта раздвоенность была невыносима.