Я – прИступник

– Девушку что ли? – любопытствую я, усаживаясь напротив.

Мужичок вспылил.

– Да какую, блять, девушку! Суку я не дорезал! Сдал подельник меня, вот я его на пику и посадил.

– Пику?

– Пика – это нож, заточка, понимаешь?!

– Понимаю.

– Ну и не съебывай мне башку! Сроку у тебя будет, че у дурака фантиков. Успеешь изучить цинки.

Я снова киваю. Дальнейший наш диалог превратился в травлю ядреных баек. Мужичок рассказывал с желанием несомненным про свою первую делюгу (совокупность предпринятых действий, за которые в итоге его посадили), как они с подельником нагибали одну лесопилку под Барнаулом, затем перешли на более лакомые кусочки, где по итогу и были взяты с поличным.

Потом что-то про общий режим и какую-то лохмачевку. Но я это смутно помню. Да и вам, пока что, знать все это вовсе не обязательно. И мне бы не знать. Но я уже, к превеликому сожалению, знаю.

– Жрать будете? – слышится гадкий крик со стороны выхода.

Я поворачиваю влево свою башку и вижу в центре двери окошко, откуда торчит голова мужика с большими, свисающими щеками.

Мой сокамерник одноглазый бегло хватает со столика металлическую тарелку и отдает ее мужику. Тот забирает ее и, спустя секунды, возвращает обратно с какой-то кашей; серого, неприятного цвета.

– Яченька, – с довольным видом забирает тарелку сокамерник и ставит ее на стол.

Я сижу, смотрю на него и думаю, как это кушать.

– Тебе особое приглашение надо?! – орет из окошка щекастый.

Я отвечаю, в надежде, что меня не покормят:

– У меня тарелки нету.

И ложки.

– Иди сюда!

Я встаю с кровати, неохотно подступаю к окошку – оттуда мне протягивают тарелку с горячей кашей, от которой еще идет пар, и бросают в нее столовую ложку.

– Только помой потом и верни, – наказывает мне мужик, отдающий тарелку. – Понял?

– Понял.

– Все, начальник, – недовольным тоном говорит мой сокамерник. – Закрывай кормяк.

«Значит, кормяк. Вот, как называется это окошко», – подумал я и уселся за стол, бросая тарелку, от которой на руках у меня едва не остались ожоги.

– Это алюминиевая посуда, – вынимает одноглазый изо рта ложку. – Она очень легко нагревается.

– Я уже понял, – говорю ему, ухмыляясь.

Мужичок продолжает что-то жевать, хотя каша была очень жидкая, после чего переходит к суждениям исключительно философским.

– На самом деле, – проронил он с лицом задумчивым. – Подобной посуды уже почти нигде нет. Она – пережиток прошлого. Будущее за пластиком.