Придёт время для ягод и время быть роскошью

Это несбыточное опьянение бесконечным призрачным счастьем (или всё ещё будущим, но – провалом). Свобода – это надежда на обещанное бессмертие. И счастье – это смех от трагедии невнятных надежд на благополучный исход. От тёмного простора границ уведём мы на время наше желание улететь, и его место в глубине сознания займёт другой образ. Тогда наступит конец притяжению. Выход есть всегда, и всегда этот выход хуже, чем всегда. Мы находимся на краю вырытой нами канавы, и внизу – бряканье клапанов, захлёбывающиеся голоса, трубное лязганье машин, хлопанье дверок.

А что остаётся за пределами городской неогороженной территории, – в северных широтах сплошь вмёрзшие в лёд корабли, зовущие человечество к себе… Так плывёт на них, вскинув лицо кверху, хриплый и беззубый мародёр, а ему навстречу течёт весна. Зима стала городом, а праздник – первопричиной. И это не просто совместный акт с кем бы то ни было, а слияние двух стихий в единый гимн. Истинные речи обнаружены, они и начинают говорить: плети электрического света, фатум языка. Осознать, что этот пейзаж движется, что некоторые объекты падают, что некоторые предметы не имеют лица. Или закрыть глаза, чтобы увидеть небо, чтобы узнать собственное сходство с этой тенью. Сама атмосфера становится клапаном. Старый флёр уходит. Сама грамматика учится останавливать молчание, чтобы, начав говорить, выполнить речь. Из голоса цвета человек узнаёт те силы, которые изменили свой взгляд и обратились к настоящему, обнаружению себя, принятию своего присутствия, миру своих подлинных воплощений. Через повторение, предупреждение, безличное соотношение одинакового и сходного с безразличным, номинального и реального, желаемого и возможного, настоящего и прошлого. Играющий эту роль, должен обладать внутренней свободой. Играть нужно вместе с самим собой. Быть может, оставаться в уединении, отсюда происходит единство с подлинной глубиной. Человек подобен зданию. Ты размышляешь о своей повседневности, о том, какие банальные вещи могут поразить тебя. Это жизнь. В полудрёме ты обнаруживаешь изумительный интерес не к соблазнительной простоте, а к необычайной сложности и многогранности ситуации, каждый раз открывающейся тебе заново, заново, заново… Каждая из граней в отдельности сложнее состояния предрассветного полусна. А вместе они состоят из не поддающихся описанию хитроумных витиеватых символов. Мы не можем заполнить пустоту.