Придёт время для ягод и время быть роскошью

Именно формы, внутренние, и сверх того, позволяют нам занять свой пост, или, по крайней мере, своё существо, пространство, которое заполнено пустотой, и мы начинаем, расти и стоять на этом песке, как люди, считающие себя частью человека. К «человеческому» следует относиться очень серьёзно. Это не просто такое обозначение формы, но внутреннее качество настоящего, что не является сутью. Всё то, что мы можем увидеть или прочесть, представляет собой лишь непрерывные сочетания этических форм и правил, в соответствии с которыми они различаются.

Чтение не более конкретно, чем наблюдение. Напротив, в конечном счёте, даже в созерцании мы достигаем точки, которую также можно трактовать как точку зрения и позицию человека. В конце концов, созерцание – положение, имеющее глубочайшие корни в самом психологическом существе этой формы, существующем как целое. Быть внутри другого субъекта – значит быть за пределами, обозревать несуществующее. Точка зрения здесь – это и есть тема, вновь обращённая к вопросу об искусстве. В этой точке границы начинают проясняться и сами по себе отпадают, как уходят от одного представления к другому. Фигуры становятся совсем иными, как бы переходя в иное измерение. Прозрачное стекло уподобляется движущемуся пламени, лампа – пространству или пространству вещей, свет исчезает, образуя тем самым нечто новое, слишком мощное, чтобы быть увиденным. Теперь занавес поднят. Сцена пропадает, расстилаясь и растворяясь. Теперь вопросы не кодифицируют, но конструируют возможности. Формируется терминология, которая меняет то, что раньше было вопросом. Вещи начинают выступать в новом качестве. Те, что были откровением, оборачиваются вещью. Они не стремятся к утверждению, но стремятся к вечности. Прототипы многих мыслей были созданы до того, как они созрели. Только здесь начинается их настоящий смысл и мера. Мир это туманная абстракция за мгновение до озарения. Тогда уже нет символики и условности, поскольку есть только это; и чудо не имеет ничего общего с иллюзией. Все наши способы исследования чего-либо в этой суровой необитаемой вселенной были не более и не менее реальными, чем любое из наших знаний и действий в данной культуре и во всём мире. Они проявляются как нечто, существующее, чтобы быть познанным. Мир позволяет понять себя в единстве его изменчивости. Мы, в сущности, добавляем в него слова, которые исчезнут при длительном изучении. Это необходимо для того, чтобы сдвинуть оптику и кривизну, или, больше того, чтобы приглушить их.